Разбирая вместе с сотрудниками Даллеса бумаги Лея, Гилберт два листа незаметно спрятал в карман.
В девятом часу он вышел к воротам тюрьмы, чтобы встретить Маргариту, пришедшую на свидание с мужем. Он сразу увидел ее у решетки. Две дочери и сын Лея стояли поодаль и глядели на него.
Она не глядела. Она стояла, прижавшись виском к железному пруту; глаза были опущены.
«Кто мог ей сказать?!» – поразился Гилберт, понимая, что никто не мог, потому что он первым вышел с этим известием из ворот крепости.
Но она знала.
Она так и не подняла глаз, пока он вел ее к отдельно стоящему зданию тюремного госпиталя, а затем – вверх по лестнице, к палате, в которой лежал Лей.
Они шли мимо постов, охраняющих входы, мимо офицеров, сидящих в коридоре, мимо стоящих у палаты врачей…
Ей позволили войти одной.
– Только на минуту, фрау, – напомнил Симпсон.
Он оставил полуоткрытой дверь.
Она вошла и села у кровати, немного нагнувшись к телу мужа.
Прошла минута, которую ей дали для свидания с живым. О времени на прощание с покойным инструкций никто не дал.
Симпсон еще притворил дверь, оставив совсем узкую щелку. В нее никому не хотелось заглядывать. Вдова сидела, поглаживая рукой лоб и виски мужа, его плечи и грудь, наполовину прикрытые простыней. Только нагибалась все ниже.
Симпсон плотно закрыл в палату дверь. «Красивая женщина, – подумал он, мысленно окинув взглядом лицо и фигуру Маргариты. – И держится хорошо, а видно: любила. Жаль ее, и… досада берет. Отчего такие красавицы, нежные, страстные, любят негодяев?! А еще… сомневаться начинаешь: таким ли негодяем был покойный, если решился… освободить ее от себя?!»
Так, впервые увидев Маргариту, доктор Симпсон поверил именно в эту версию самоубийства Роберта Лея и придерживался ее все последующие годы.
Этого дня они не запомнили. Его и не было для них – одна растянувшаяся боль под цвет серого утра, тускло-стального дня, сиреневых сумерек и черноты с точками звезд на очистившемся от туч небе.
В доме, глядящем окнами на тюрьму, они собрались вместе: Эльза с Буцем, Джессика, Эмма с дочерью Эддой, Элен, Генрих и Анна – они невольно жались друг к другу, словно все были одной семьей.
Маргариты с ними не было. Держалась она с обычною сдержанностью, выглядела спокойной и как будто слегка пьяной. «Я опоздала», – были единственные слова, которые она произнесла за весь этот день.
А совсем уже поздно, ночью, она вдруг спросила Эльзу:
– Ты возьмешь детей?
Эльза убирала со стола после ужина (или обеда), который дети весь день не могли съесть. Маргарита подошла сзади и встала почти вплотную за ее спиной. Эльза оказалась не готова и внутренне заметалась. Но, собравшись, повернулась и посмотрела в глаза Греты, в которых не было взгляда.
– Ты возьмешь детей? – повторила Маргарита. – Ты обещала.
– Да… но… Если бы ты уехала… – Эльза снова металась между слов.
– Я уеду… с ним.
Чуть запнулась, только чуть. Но Эльза перевела дыхание.
– Я сделаю, как ты скажешь, родная. Как лучше для тебя. Но ведь не теперь еще, не сразу?
– Не теперь. Я еще должна… Мне, может быть, отдадут его вещи. Я завтра пойду туда.
Она прошлась по комнате, посмотрела на стенные часы.
– Сегодня… уже сегодня.
Она снова медленно прошлась, пошатываясь; подняв глаза, оглядела все над головой. Глубоко вздохнув, еще сильнее запрокинула голову; глаза скользили по потолку, стенам, двери, лицу Эльзы…
Наутро Грета двигалась уверенно, спокойно говорила. Она несколько раз ходила в тюрьму, но возвращалась с пустыми руками.
Страшней всего было то, что она как будто сторонилась двойняшек.
Не детей вообще: Буц и Эдда постоянно попадались ей, подсовывая под ее руки свои белокурые головки, – а только своих.
Анна, более крепкая, занимала себя делами. Генрих, унаследовавший абсолютный слух отца и его волю, весь окаменел изнутри и состарился. Он строго руководил всеми, указывал даже Эмме Геринг, и она, сдерживая рыдание, поспешно, суетливо подчинялась.
Это становилось непереносимо. Когда Грета снова ушла в тюрьму, Элен, собрав в спальне Эльзу, Эмму и Джессику, сказала:
– Нужно что-то делать.
Об этом думали все. Но слова девочки стали сигналом.
– Может быть, поговорить с тем офицером, психологом, что был у вас, – предложила Эльза.
– С Гилбертом? – вспомнила Элен.
– Да. Он чаще других видел Роберта.
– А что он может предложить? – заметила Эмма.
– Неважно. Я поговорю, – кивнула Джессика. – Что бы он ни предложил – все равно. Он тот, кто ей сейчас нужен.
Джессике даже ничего не пришлось объяснять Гилберту. Джон сам искал встречи с ней.
Джессика Редсдейл была «небожительницей»; но ни она, ни все сильные мира сего не смогли бы сделать того, что должен был сделать он, обыкновенный капитан и врач, последний глядевший в глаза человеку, вокруг которого и после смерти продолжала вращаться Вселенная.
Вечером 26 октября Нюрнбергскому трибуналу было официально объявлено о смерти обвиняемого, числившегося в списке под номером четыре, Роберта Лея. Протокол судебно-медицинской экспертизы зафиксировал «смерть в результате удушения».
