Подозрительные англичане сутки буквально не выпускали из рук тело Лея. Все успокоились только после вскрытия.
Утром, 27 октября, Маргарите наконец выдали кое-что из вещей мужа, однако не вернули ни книг, ни писем, ни фотографий. Это был повод для нее снова и снова приходить к тюрьме.
Там, возле запертых ворот, было то единственное место, где она могла сейчас отдохнуть.
Она отдыхала от боли, рвущей ей грудь. Потом, сильно сжавшись, выскальзывала из себя и, легко пройдя между стальными прутьями ограды, бежала туда, где он лежал под белым – такой, каким, она его оставила, – теплым, спящим, без единой тени на помолодевшем, разгладившемся лице.
Она всегда знала, как сделать ему приятно… ее ласки всегда отнимали его у сна… Все мышцы напрягались, тело точно наливалось наслаждением и медленно вытягивалось, губы жадно искали утоления… Так было всегда.
Она ушла от него, чтобы вернуться. И пока возвращалась, жила.
Но утром 28 октября неожиданно выпал снег.
На несколько часов он укрыл развалины: для одних – саваном; другие улыбнулись ему, как покрывалу невесты. Уцелевшие окна кое-где блеснули надеждою; большинство лишь отражало холодный свет. Все замерло, затаилось на переломе, на тонкой грани, с которой можно падать или взлететь.
На выдохе замерло и сердце Маргариты. Вдавив висок в стальной прут, Грета считала шаги идущего к ней Гилберта. Она и теперь знала, с чем он к ней идет.
Крепко зашитый кожаный мешочек, похожий на футляр для очков, только меньше в четыре раза. Она взяла… пальцами ощутив мягкое. Очень мягкое внутри.
– Благодарю.
– Это… все, что мне дали для вас. Простите.
– Благодарю, благодарю…
– Мама!
Маргарита, вздрогнув, обернулась на голос Генриха.
– Мама! Мне очень нужно сказать. Это важно. Выслушай.
Сын не глядел, как она, сцепив пальцы, что-то прятала под подбородком. Он смотрел ей в глаза. В стороне, прислонившись плечом к ограде, стояла Анна, трогая мыском туфельки снег.
– Мама! Я должен тебе сказать. Ани… она… – Генрих запнулся и покраснел. Но собрался под твердым взглядом Гилберта: – Мама! Ани ждет ребенка. Она б-беременна.
Он так произнес это слово, что мать не поняла и прищурилась.
– Врачи говорят, что это очень опасно, потому что она очень молода! – выпалил сын.
Маргарита обернулась на дочь. Ей почему-то бросились в глаза легкие бежевые туфельки, в которых Анна стояла на снегу.
Маргарита точно проснулась и открыла глаза.
– Идемте домой. Ани! – позвала она дочь и повернулась к Гилберту: – Я их отведу… они легко одеты.
– Да, да, немедленно, – улыбнулся Гилберт. – Если позволите, я к вам как-нибудь зайду.
– Да, конечно. Джон… – она свободной рукой провела по лбу, как бы снимая утомление, – спасибо.
Гилберт смотрел, как они уходили. Генрих шел впереди. Маргарита – за ним, держа за руку Анну, другой рукой прижимая к груди то, что он дал ей.
Джон не испытывал жалости. Выполнив свой долг так, как он понимал его, Джон Гилберт испытал удовлетворение.
«Нет, человечность не бред», – сказал он однажды Лею.
«И вас прислали работать с нами?!» – поразился тот.
Джон тогда не ответил, что работать в Нюрнберге попросился сам. Он, еврей, потерявший близких, должен был через это пройти, чтобы понять свое сердце. Нет, в нем не было ни жалости, ни озлобления. Здесь, в Нюрнберге, сердце тоже выполняло свой долг: работало насосом: качало кровь. Здесь оно перестало быть еврейским и бояться себя.
Суд начался 20 ноября 1945 года и продолжался год. Процесс велся на четырех языках: английском, русском, французском и немецком.
Предъявление доказательств и речи сторон закончились 31 августа 1946 года. Состоялось 403 открытых судебных заседания Трибунала. Тридцать три свидетеля обвинения дали устные показания против отдельных подсудимых; был допрошен шестьдесят один свидетель защиты. Еще сто сорок три свидетеля защиты дали показания путем представления письменных ответов на опросные листы. Трибунал назначил уполномоченных для подбора доказательств. Сто один свидетель защиты дал показания перед уполномоченными, и было рассмотрено 1809 письменных показаний других свидетелей. Было предоставлено: 38 000 письменных показаний, подписанных ста пятьюдесятью пятью тысячами человек, – по делу политических руководителей; 136 213 – по делу СС; 10 000 – по делу СА; 7000 – по делу СД; 3000 – по делу генерального штаба и 2000 – по делу гестапо.
Трибуналом были заслушаны двадцать два свидетеля по делу организаций.
Во время процесса производилась полная стенографическая запись, а также электрозвукозапись всех заседаний Трибунала.
Бо́льшая часть доказательств, представленных Трибуналу, являлась документальными доказательствами, захваченными союзными армиями в германских армейских штабах, в правительственных зданиях и в других местах. Часть документов была обнаружена в соляных копях зарытыми в землю, спрятанными за ложными стенами и в тайниках с шифром.
Таким образом, обвинение против подсудимых базировалось в большей степени на документах, составленных ими самими, аутентичность которых не оспаривалась, за исключением двух случаев.
