Бациля, Цыля Ароновна Грумер, преподавательница биологии, была их групповодом. Группы давно уже именовались классами, а групповоды – классными руководителями, но Бациля была именно групповодом, ее идеалом было расставить их по парам, мальчик с девочкой, и всей группой, ровным строем, отбивая четкий шаг, пойти в какой-нибудь музей, где она с одинаковым вдохновением будет рассказывать им о картинах Брюллова, революции 1905 года и чумных бациллах. Запас энергии у нее никогда не кончался, семьи не было, и если бы не слабое здоровье, надорванное революцией, как она иногда говорила, явно не замечая двусмысленности сказанного, то классу пришлось бы совсем худо.
– Скажу, – пообещал Парфенов. – Ты это, не кашляй, твой организм нужен народному хозяйству.
Внизу у раздевалки его поймала Нина, спросила:
– Уходишь?
– Голова болит, – не глядя на нее, повторил он.
– Хочешь, я тоже уйду? – предложила она.
– Смотаешься? Не побоишься? – с нарастающим раздражением, которого он сам себе не мог объяснить, спросил Костя.
– Не побоюсь, – прошептала она. – Если ты хочешь.
– А зачем? – уже не сдерживая злости, сказал он. – Зачем тебе общаться с сыном врага народа?
Она всхлипнула, но не ушла.
– Ты просто очень расстроился из-за папы, поэтому так говоришь, я же понимаю. Ты не расстраивайся, может быть, это ошибка.
Как всегда, она понимала и не понимала, чуть-чуть, совсем немножко недотягивала до полного понимания, но это было очень важное, самое важное чуть-чуть, без которого понимание становилось непониманием.
– Иди в класс, Нина, – велел он. – Я просто хочу побыть один.
Выходя из школы, он вдруг подумал, что Ася в жизни не стала бы спрашивать, просто взяла бы его за руку и пошла бы рядом. Но думать об Асе нельзя было, теперь – особенно, и он прогнал ее из головы.
Обогнув школу, он пересек круглую площадь с чахлой рощицей посередине, вышел к мосту, к реке, к воде. Вода всегда успокаивала. Что бы ни творили люди в огромном, прекрасном, светлом, холодном городе, вода продолжала течь, каналы перетекали в реки, реки впадали в море, словно напоминая людям: нет, не над всем есть у вас власть, не всё вы можете себе подчинить, есть и посильнее сила.
На мосту Костя остановился и прислушался. Весна была поздней, лед еще не тронулся, но к едва различимому гулу подводного течения уже примешивалось короткое частое потрескивание, словно пробирался по густому лесу кто-то большой и тяжелый и сухие ветки, устилавшие землю, громко трещали под его ногами. Ледоход был близок, совсем близок. Каждый год они с матерью пытались увидеть начало ледохода, весь конец марта допоздна гуляли по набережным. Дважды им повезло, дважды, пять лет назад и в прошлом году, поймали они ту волшебную минуту, когда тяжелая неподвижная ледяная масса, вся в паутине трещин и заломов, вдруг сдвинется с громким протяжным скрипом и на ее грязно-серой поверхности начнут проступать, сначала медленно и робко, но с каждой минутой быстрее и сильнее, ручейки воды, размывая лед, освобождая дорогу все новым и новым ручейкам, пока наконец, река не вырвется наружу, не погонит льдины вперед, к морю, как пастух гонит в поле свое покорное стадо.
В этом году Костя собирался смотреть ледоход с Ниной, они уже договорились и даже придумали, что сказать Нининой матери, чтобы отпустила ее гулять допоздна. Но это было в той счастливой жизни, которая кончилась позавчера, в сущности всего тридцать шесть часов назад, хотя ему казалось, что прошли годы, века.
Накрапывал мелкий дождь, Костя спрятался в ближайшую мостовую башню, поднял воротник куртки. «Только не передумывай», – сказала Ирка. Она права, метаться хуже всего, и он должен определиться. В конце концов, отрекаясь, не обязательно рыдать как Радзиховский, вполне можно сделать это с достоинством, написать заранее, прочесть по бумажке. Если он решит отрекаться. А что еще он может решить? Вот Юрка не отрекся, работает помощником наборщика в типографии, получает копеечную зарплату, живет у тетки, которая с трудом его терпит. А если бы отрекся? Костя вдруг вспомнил позавчерашнее свое раздражение на Юрку, покраснел так, что стало жарко, расстегнул верхние пуговицы куртки. Что изменилось бы, если б Юрка отрекся? Квартиру все равно отобрали бы, жил бы все равно у тетки. А у тетки четверо, значит, надо зарабатывать, а не садиться пятым на шею. Значит, все равно типография. Радзиховский не работает, продолжает ходить в школу, даже в институт собирается, но это потому, что он с матерью живет у бабушки и мать продолжает служить в каком-то тресте.