Мать играла. Ася сделала ему знак, они сели на пол в коридоре, не включая света, и долго сидели в темноте и слушали. Мать играла Шопена, потом Шуберта, серенаду, Костину любимую. То ли мать играла необыкновенно хорошо, то ли он устал и ослаб, то ли Асин приход так на него подействовал, но слезы вдруг полились сами собой, горячие давно забытые детские слезы, и он был счастлив, что темно, и старался всхлипывать как можно реже и тише. Асина рука нашла его в темноте, погладила по горячей мокрой щеке, он прижался губами к этой маленькой крепкой руке и так и сидел, пока не стихла музыка.
Потом они пили на кухне чай, как раньше, как всегда, только отцовское место оставалось пустым, но можно было представить, что сегодня третий день шестидневки и он просто задержался допоздна на своем семинаре.
– Ася, родители знают, что ты у нас? – спросила мать.
– Нет.
– Так может быть… – начала мать, но Ася перебила ее:
– Наталья Николаевна, вы же меня знаете, никакие родители не помешают мне делать то, что я хочу.
Мать грустно улыбнулась, соглашаясь.
– Завтра у меня комсомольское собрание, – сообщил Костя, и мать опустила полную ложку в тарелку, помолчала, спросила:
– Что ты решил?
– Ничего не решил.
– Я понимаю, – сказала мать после длинной паузы. – Ты стоишь, мы оба стоим перед сложным выбором. Не могут быть одновременно правы и власть, посадившая человека в тюрьму, и человек, которого она посадила. Кто-то из них не прав, и, чтобы не сойти с ума от этого всего, надо выбрать сторону, раз и навсегда, и этой стороны держаться.
– А ты? – спросил Костя. – Какую ты выбираешь сторону?
– Я люблю твоего отца, – просто сказала она. – И я скорее поверю в ошибку органов, чем в то, что мой муж – английский и немецкий шпион. Я не верю ни слову из того, в чем они его обвиняют.
– Но ты же не знаешь, что он делал в Германии или в Англии. Ты с ним даже знакома тогда не была.
– Во-первых, мы познакомились до Англии, – возразила мать и улыбнулась чему-то своему, давнему, нежному. – А во-вторых, это совершенно не важно. Если ты веришь человеку, то веришь целиком, во всем, а не по частям, тут верю – тут не верю.
– Почему я всегда должен верить! – крикнул Костя. – Я знать хочу, а не верить.
– Хорошо, – сказала она после еще одной длинной паузы. – Я объясню по-другому. Я знаю, каждый атом в моем организме знает, что он не виноват. Я жила с ним двадцать лет, мы взрослели вместе, умнели вместе, детей растили вместе…
Она осеклась, Костя спросил быстро:
– Каких детей? Каких детей?
– У тебя была сестра-близнец, – медленно, тщательно выговаривая слова, произнесла мать. – Она умерла, когда вам было по полтора года. От скарлатины. Времена были трудные, мы не смогли ее спасти.
– И я об этом узнаю только сейчас? – крикнул Костя. – А если бы отца не взяли, ты бы мне вообще не рассказала, да? О чем еще ты мне не рассказала? Вы все врете, у вас всегда тайны, целую жизнь вы мне врали, а теперь ты хочешь, чтобы я тебе верил.
Он выскочил в коридор, сорвал с вешалки куртку и шапку, хлопнул дверью и пошел, побежал, не зная ни куда, ни зачем, лишь бы идти, двигаться, смотреть по сторонам, заполнять душу тем, что вокруг, чтобы ушло, опустилось на самое дно то, что так жгло и болело внутри. В себя он пришел только перед Бадаевским домом. Все называли его домом с печальным ангелом, и Косте нравилось это название, но мать упорно продолжала утверждать, что наверху, под крышей, не ангел, а Аврора, богиня зари, и над головой у нее не нимб, а зодиакальный круг. Она даже собиралась где-то раздобыть морской бинокль, чтобы Косте показать, но то ли не смогла, то ли позабыла. Ему вдруг ужасно захотелось доказать матери, что она не права. Зайдя в ближайшую парадную, он вбежал с размаху на последнюю площадку перед выходом на чердак, дернул двустворчатую дверь. Створки скрипнули, качнулись, но не открылись – они были связаны ржавой металлической цепью, с которой свисал внушительный замок. Он дернул дверь еще раз, пнул ее в досаде и вздрогнул, услышав сзади медленный, лениво тянущий слова голос:
– Ты че там забыл, корешок?
Костя вздрогнул, развернулся. В дальнем углу лестничной площадки, едва различимый в полутьме, сидел человек. Приглядевшись, Костя понял, что это молодой парень, почти мальчик, немногим старше его самого.
– А тебе-то что? – спросил он с раздражением, чувствуя, как проходит, тает запал. – Тебе какое дело?
– Да никакого, – неожиданно легко согласился парень. – Так интересуюсь, со скуки. Больно сильно рвешься.
– Может, ты знаешь, как открыть дверь?
– Может, и знаю, – улыбнулся парень. – Поперву скажи зачем. Наследство, что ли, там запрятано?
– Я хотел кое-что проверить на крыше, – уступил Костя.
– Ты с Исаакия свалился, корешок? Вчера дождь был, сегодня подморозило, слетишь, даже жмурика от тебя не останется, брызги да кости.
– Мне очень надо.
Парень помолчал, изучая Костю настороженным цепким взглядом, потом сказал:
– Ежели тебе твоя жизня без надобности, так мне и подавно. Там в цепи одно звено распилено.