– А теперь иди, иди, милый. Я очень устала, попробую поспать. И ты тоже постарайся.
На следующий день по дороге в школу он решил, что скрывать не будет. Не было смысла, все равно рано или поздно все узнают, агентство ОГГ[10] непременно сработает. Он не хотел ни оправдываться в слезах, как Радзиховский, ни кричать: «Не ваше дело!», как Юрка, пусть уж лучше узнают от него. На первой же переменке он подошел к Ирке Рихтер, бессменному комсоргу, попросил:
– Отойдем, поговорить надо.
Она пошла за ним в конец коридора, не задавая вопросов, и он вдруг понял, что для нее это не первый такой разговор.
В углу у последнего окна она остановилась, глядя на него выжидающе.
– У меня арестовали отца, – сказал он.
Она кивнула молча, почти сочувственно, и он удивился. Рихтер была из тех, кого он называл про себя «сдвинутые» – она бесконечно цитировала решения партийных и комсомольских съездов и конференций, единственная в классе (иногда Костя думал, что единственная в мире) прочитала двадцать томов Ленина, открыто собиралась делать комсомольскую карьеру и не стеснялась ни в способах, ни в выражениях, стремясь наладить в классе активную комсомольскую жизнь. И все-таки она не ушла, не осудила, не отшатнулась от него в страхе, как от зачумленного, только сказала со вздохом:
– Нужно устроить комсомольское собрание. Положено. Будешь отрекаться?
– Я… я не знаю… пока. Это все… это только вчера ночью случилось.
Она кивнула еще раз, спросила:
– Хочешь совет?
– Давай, – сказал он, благодарный уже за самое ее желание помочь.
– Отрекайся сразу, не думая. Начнешь думать – труднее станет. Лучше быстро, раз – и все.
– А если он не виноват?
Она пожала широкими, почти мужскими плечами:
– Уж отец-то тебя всегда простит. Если что. А вообще – делай что хочешь. Только потом не передумывай, вот этого хуже нет, туда-сюда, ни богу свечка, ни черту кочерга.
«Как ты можешь так жить?» – хотел спросить Костя и не смог.
Ирка пожала ему руку и пошла к ребятам, высокая, сильная, стройная, умная, отзывчивая – настоящий советский человек.
На уроке он послал записку Нине: «На переменке у последнего окна». Она удивилась, посмотрела на него с растерянной улыбкой: Костя сам предложил ей отношений в школе не демонстрировать, и они продолжали сидеть за разными партами, не переглядывались, записочек друг другу не посылали и не общались на переменках. Но к окну она пришла.
– У меня арестовали отца, – сказал он, едва она остановилась.
– Ой! Когда? – испуганно спросила Нина, прижав ладони к щекам.
– Вчера, – сердито ответил Костя. – Когда еще?
– И что теперь будет?
– Откуда я знаю, что теперь будет? То же, что с Радзиховским. Или с Романовым.
– Ой, Костя, – всхлипнула она, вытирая частые быстрые слезы. – Как же так?
И хотя он весь вчерашний день повторял это про себя, вопрос показался ему глупым и неуместным.
– Вот так, – отрезал он и зашагал по коридору, не оборачиваясь.
В середине коридора его перехватила Волкова, сказала игриво:
– Успенский, ты сегодня всех девочек к окну водишь? Когда же моя очередь?
Он отодвинул ее в сторону довольно грубо, прошел в класс, сел за парту и так и сидел до звонка, а потом и весь урок, не понимая и не слыша, глядя в одну и ту же страницу учебника, на одно и то же предложение: «Крупная индустрия является теперь не только ведущей, но и абсолютно преобладающей, по объему продукции, отраслью народного хозяйства».
Приближался конец четверти, и спрашивали большей частью отстающих, чтобы дать им возможность исправить отметки. Костя делал вид, что читает учебник, учительница не трогала его, и ему казалось, что она уже все знает. Но взглянув исподтишка на ее усталое, морщинистое, одутловатое лицо, он успокаивался – ей не было до него никакого дела, только классный журнал занимал ее, а больше ничего.
Сашка Парфенов, лучший его школьный приятель после Юрки, подошел на переменке, спросил:
– Ты чего, Ус?
Давным-давно, на первом уроке в третьем классе, на Костином первом школьном уроке, когда учительница велела ему представиться, Костя вскочил, пробормотал: «Константин Ус… – громко икнул от волнения и докончил: – …пенский». Кличка прилипла мгновенно и намертво. Первое время он сопротивлялся, потом привык. Только самые вежливые девочки да Юрка звали его по имени, а все остальные – Ус.
– Голова болит, – сказал он Парфенову, тот цокнул сочувственно языком, предложил:
– Так вали домой, конец четверти, чего мучиться. Ты ж отличник, тебе и оценки все уже вывели.
– Пойду, пожалуй, – решил Костя. – Ты Бациле скажи.