Он вдруг понял, что думает совсем не о том. Думать надо, виновен или невиновен отец – это главное, то, от чего зависит все остальное. Если виновен – отрекаться необходимо, потому что он, Костя, советский человек, преданный комсомолу, и своей Родине, и лично товарищу Сталину, не может даже мысли допустить о сочувствии вредителю и шпиону. В конце концов, отец бывал за границей, даже жил в Германии и Англии до революции. Могли его завербовать? Подцепить на какой-нибудь слабости, как в кино? Он представил отца, тонкое сухое лицо, уверенный, негромкий голос. Какие у него могли быть слабости? Ничего ему было не нужно, кроме матери и работы. А если он все-таки невиновен? Как Костя, простой советский школьник, может знать, виновен или ошибка? И как он вообще может сомневаться, дурно думать о работе НКВД? Он снова представил лицо отца и понял, что совсем не уверен, что тот его простит.
Отцовские часы показывали полдень. Домой не хотелось, не хотелось расспросов и сочувственных взглядов, не хотелось видеть квартиру, где каждая мелочь напоминала об отце. Как у матери все просто – не виноват, и точка. Ей легче решать, с ней отец разговаривал, был откровенен. Но если отец говорил с ней откровенно и она отцу верит, значит, отец не виноват. А может, мать с ним заодно? Костя потряс головой, отгоняя страшную, разрушительную мысль. Если хотя бы знать, в чем отца обвиняют. Никто ничего им не объяснил, сказали только, что с обвинением можно будет ознакомиться в установленном порядке. Но что это за порядок такой, когда дозволено ночью ворваться в дом к человеку и обыскать и арестовать его и даже не сказать – за что?
А с другой стороны, именно так и обезоруживают врагов, внезапно и ничего не объясняя. Так что если отец враг, то все логично. Но зачем, зачем ему быть врагом? В институте его уважали, в семье ему тоже неплохо жилось, денег хватало, хоть отец и сердился иногда, что мать неэкономна и тратит деньги на всякое баловство. Мать смеялась, говорила, что баловство – это лучшая часть жизни, и этим все заканчивалось.
Костя вздохнул, еще раз посмотрел на часы. Было приятно ощущать в руке их тяжелую холодную гладкость. Теперь у него и вправду разболелась голова. Дождь кончился, облака разошлись. Где-то далеко, у самого горизонта, зеленел едва различимый на фоне синего неба купол Троицкого собора, перечеркнутый бесконечными электрическими проводами. Он вспомнил, что рядом с собором есть польский садик, в который мать часто водила его в детстве. Решив пойти туда, он вышел из башни, повернулся и заметил краем глаза человека, стоящего в соседней башне. Человек скрылся за колонной быстро и бесшумно, но Костя успел заметить серое пальто. В последние дни незнакомец не появлялся ни разу, в этом Костя был уверен. А теперь, сразу после ареста отца, он снова высматривает из-за колонны.
Костя развернулся и направился прямиком к соседней башне. Подойдя, он спросил громко и сердито:
– Почему вы за мной ходите, что вам нужно?
Никто не ответил. Костя заглянул в башню, там никого не было. Он обошел башенку кругом, осмотрелся в растерянности и готов был уже признать, что почудилось, когда заметил серое пальто, скользнувшее во двор ближайшего к мосту дома.
Он бросился следом, влетел во двор, забежал в ближайшую парадную, которая оказалась проходной, выскочил во внутренний двор, образованный четырьмя вплотную стоящими домами, – там было пусто. У каждого из домов была своя парадная, двери во все четыре были открыты. Костя вернулся в первую, проходную парадную, поднялся на полпролета и стал ждать, разглядывая остатки мраморного камина и огромное зеркало над ним, тщательно закрашенное в цвет стены. Впрочем, ему было выгодно, что зеркало закрашено, иначе любой вошедший мог увидеть его отражение. Подождав минут десять, он вышел и отправился в польский садик, решив завтра расспросить ребят, не живут ли у кого в этом доме родственники или знакомые. Почему-то было очень важно найти незнакомца, словно это могло что изменить.
Домой он доплелся поздно вечером и уже на лестнице почувствовал едва уловимый запах знакомых духов. Ася сидела на том же низком подоконнике, на котором два дня назад сидел чекист, и это было так неприятно, что он велел:
– Встань, не сиди тут.
Ася поднялась, улыбнулась, протянула насмешливо:
– Здравствуйте и вам.
– Привет, – буркнул он. – Жалеть пришла?
Она не стала делать вид, что ничего не знает, просто сказала:
– Нет.
– Прощаться?
– Опять не угадал.
– Тогда зачем?
– По тебе соскучилась, увидеть захотелось. Друг детства все-таки.
– Увидела?
– Послушай, Конс, – улыбнулась она, – я тебя с трех лет знаю и хамства твоего не боюсь. Открывай двери и напои меня чаем, я замерзла, тут сидючи. Уже час, как я здесь торчу.
– А что ж ты не позвонила, мать же дома, наверное?
– Боялась, – призналась она, и он вдруг понял, что рад, не просто рад – счастлив, что она снова рядом.