В этот день я решил дать Рианнон почувствовать радость от того, что тебя все оставили в покое. При этом ты не лежишь в апатии на диване, не клюешь носом от скуки на уроке математики, не бродишь в ночи по спящему дому и не чувствуешь себя брошенной в комнате после того, как за тобой в раздражении захлопнули дверь. Этот покой – совершенно особое состояние, оно не имеет ничего общего с тем, что я сейчас перечислял. Ты ощущаешь только свое тело, но при этом сознание не отвлекается. Движешься целенаправленно, но без спешки. Ты в контакте не с кем-то, кто рядом с тобой, а с самой природой. Пот ручьями, все мышцы болят, но ты карабкаешься выше и выше, стараясь не поскользнуться, не упасть, не потеряться, но все равно теряешься в этом прекрасном мире.
А в конце пути – остановка. И взгляд вокруг и вниз. Одолеваешь последний крутой подъем, последние повороты тропы – и оказываешься выше всего на свете. Не сказать что с этой точки открываются удивительные виды. Не сказать что мы покорили Эверест. Но вот мы добрались сюда, на самую вершину, которую не видит никто, не считая облаков, этого воздуха и этого спокойного, ленивого солнца. Мне снова одиннадцать; и мы вместе забрались на вершину того дерева. Даже воздух здесь кажется чище, потому что, когда весь мир у тебя под ногами, дышится полной грудью. Когда рядом нет никого, отдыхаешь душой, полностью отдаваясь чувству единения с природой.
Я сажусь на камень и отпиваю воды. Я чувствую ее незримое присутствие рядом, хоть и знаю, что она где-то там, внутри. Как будто мы вдвоем сидим на этом камне и вместе переживаем весь этот восторг.
Я обедаю с ее родителями. Когда меня спрашивают, чем я сегодня занималась, я честно отвечаю. Точно знаю, что рассказываю им больше, чем рассказала бы об этом дне Рианнон.
– Похоже, тебе понравилось, – заключает мать.
– В тех местах надо быть поосторожнее, – добавляет отец.
Затем он переводит разговор на свои дела. Значит, мой рассказ просто принят к сведению и воспоминания об этом дне снова становятся только моими.
Я делаю ее домашние задания в своем лучшем стиле. Ее почту я не проверяю: а вдруг там что-то такое, чем она не захотела бы делиться со мной? Не проверяю и свой ящик. Если уж получать почту – то только от нее, такой у меня сегодня настрой. Вижу на ее ночном столике книжку, но даже не открываю: боюсь, что она не вспомнит, что уже читала, и придется ей, бедной, читать по второму разу. Что еще? Ну, пролистываю пару журналов.
Наконец приходит мысль оставить ей записку. Похоже, это единственный способ доказать, что я был в ее теле. С другой стороны, есть сильное искушение сделать вид, что ничего как раз и не было. Тогда можно будет на голубом глазу отрицать все, что она вменит мне в вину, делая свои выводы из смутных воспоминаний, что могут задержаться в ее памяти. Но мне не хочется ее обманывать. Только предельная откровенность поможет мне сохранить ее доверие.
Так что я описываю ей все. В самых первых строчках прошу постараться как можно точнее припомнить прошедший день. И сделать это, не читая дальше, чтобы мой рассказ не подменил собой ее собственные воспоминания. В письме объясняю, что оказаться в ее теле – самое последнее, что могло бы прийти мне в голову. Но я переселяюсь в другие тела не по своей воле и не управляю процессом перемещения. Рассказываю, что делал все возможное, чтобы ни в чем ей не навредить (понятно, это зависело от того, насколько верно мне удавалось оценить ситуацию), и очень надеюсь, что мне это удалось. А уж затем, ее собственным почерком, описываю наш день. Первый раз в своей жизни я пишу человеку, чье тело занимал. Это странное, но очень приятное чувство. Может быть, из-за того, что пишу-то я не кому-нибудь, а Рианнон? Уже то, что я вообще пишу эту записку, – выражение доверия и надежда, что она вызовет ответное доверие, и правдивы должны быть мы оба.
Вот что она чувствует, закрывая глаза.
А так она ощущает приближение сна.
Так чувствует прикосновение ночи.
А так звуки в засыпающем доме поют ей колыбельную.
Все это – ежевечерние пожелания спокойной ночи. Так заканчиваются все ее дни.
Я сворачиваюсь калачиком в постели, все еще не снимая одежды. Вот теперь, когда день почти закончен, мир становится уже не таким хрупким, и «эффект бабочки» сходит на нет. В моем воображении мы оба лежим в этой постели: рядом с ее телом – мое, невидимое. Мы дышим в унисон. Нам не нужно шептать, потому что на таком малом расстоянии можно разговаривать мысленно. Наши глаза закрываются одновременно. Мы чувствуем, что лежим на одних и тех же простынях, делим одно и то же ночное время. Дыхание синхронно замедляется. Мы уплываем в разные версии одного и того же сна. И засыпаем в одно и то же время, секунда в секунду.
