Она потянула меня за одну из кос и переспросила: «Слагать песни, Птичка? Не вытягивай ноги дальше чулков, а то пальцы торчать будут». А потом добавила: «Ты ведь уже намного больше, чем просто Пичужка. Почему бы не прекратить бесстрашно колотиться о прутья клетки и не почувствовать себя счастливой?»
Я точно не знаю, что это значит, но меня это беспокоит.
24-й день ноября, праздник святой Минвер, которая бросила в дьявола гребешок
Сегодня я спросила Морвенну о заклятьях.
– А какое, – спросила я, – есть заклятье против прыщей? А против овечьих болезней? О, а ещё, – спросила я, притворяясь невинной, – каким заклятьем можно разлучить влюблённых, если у тебя нет драконьего навоза?
– Встань лицом к влюблённым в лунном свете, – ответила она, – брось землю из свежей могилы и скажи: «Любовь, уймись. Разделись. В ненависть превратись». И что это ты теперь задумала, Пичужка?
Для меня это как-то слишком страшно. Надо найти другое заклятье, чтобы без могил.
25-й день ноября, праздник святой Катерины, девственницы из Александрии, чьё тело сломали на шипастом колесе
Я знаю, что Катерина, в чью честь меня и назвали Кэтрин, была принцессой, которая отказалась выйти за языческого императора, но я не понимаю, что это была за смерть на шипастом колесе. Что это за шипастое колесо? Где там шипы? Зачем оно было придумано, кроме как мучить девственниц? Как её к нему крепили? Оно лежало на земле или стояло? Почему её просто не застрелили из лука?
Что бы я выбрала – смерть или принуждение к замужеству? Надеюсь избежать этого вопроса, ибо не думаю, что мне хватит силы духа стать святой.
Вдохновлённая музыкантами, я сложила песню для святой Катерины. Она начинается так:
Больше пока не придумалось. Мои самые любимые строчки – с «хей-диддли».
26-й день ноября, праздник святого Маркелла, принца, которого схватили еретики и сбросили насмерть с большой скалы
Я заперта в своих покоях с вышивальной иголкой. Это всё моя матушка. Вот как до этого дошло. Вчера был день моей святой и моего рожденья, устроили пир. Мы сели обедать за час до полудня и оставались за столом до темноты. В зале было полно гостей, музыкантов и слуг, и он был – в кои-то веки – жарко натоплен. Мы ели глазированные яйца, яблочные пирожные, целых голубей и бекасов, павлина в изюмном соусе, красное и белое желе, свиной желудок, начинённый яйцами и пряностями, и варёную говядину с мускатным орехом. Я смаковала все эти блюда, кроме птиц, которых я не ем. Во время пира повар и кухонные мальчишки гордо прошлись по залу с огромным тортом, который испекли в мою честь: там святая Катерина умирала на колесе с марципановыми шипами и сахарными солдатиками. Колесо стояло, а не лежало.
Мы ели целую вечность. Меня усадили рядом с батюшкой, так что мне было не с кем поговорить. Джордж не явился, и мне было не на кого смотреть. Наконец, я нашла себе хоть какое-то развлечение, чтобы убить время. Я взяла струну из лютни, которая когда-то была моей, но теперь принадлежала повару, разрезала её на кусочки, как показывал странствующий музыкант, и посыпала ими блюдо с селёдкой под белым соусом, которое проносили мимо.
Жар от блюда заставил кусочки струны корёжиться и извиваться. Леди Маргарет, сидевшая за три места позади меня, сунула руку в блюдо, изящно, как и подобает леди, и поднесла ко рту кусочек рыбы. А потом закричала сипухой, подпрыгнула и начала вытирать руку о платье, о скатерть, о моего отца – обо всё, до чего могла дотянуться. Позвали повара. Я подумала, что убереглась и обвинят его, но каким-то образом всё выяснили. И под конец дня моей святой повар стоял на столе, тряс надо мной своей ложкой и ругался по-саксонски. Меня отослали из-за стола готовить зелье из корицы и молока для дочери лорда усадьбы Мортон, которая упала в обморок носом в варёное мясо. Какая нюня. А я теперь в темнице. Святые черепушки! Я задумывала всё как весёлую шутку.
27-й день ноября, праздник святого Фергуса, ирландского епископа, который проклинал незаконные браки, колдунов и священников, носивших длинные волосы
