Нелояльность Сташинского выявилась полностью после того, как Инге забеременела в то лето. Брак лишь усилил их любовь, и они страстно желали иметь ребенка. КГБ же считал ребенка излишней обузой и требовал от Инге избавиться от него. Она возмущенно отказалась, и тогда КГБ предложил, чтобы родители отдали ребенка на воспитание государству. Теперь уже Сташинский рассказал Инге о двух совершенных им убийствах. Он сказал ей также, что он собирается искупить свою вину, связавшись с разведками Западной Германии или Америки, как только их пошлют на Запад.
Однако в конце 1960 года генерал КГБ Владимир Яковлевич сообщил им, что поскольку политическая ситуация "коренным образом изменилась", они не смогут некоторое время бывать на Западе. Сташинскому удалось убедить КГБ позволить Инге навестить ее родителей в Берлине. Они придумали шифр для пользования в своих письмах, и он велел оставаться в Восточной Германии до тех пор, пока он не найдет пути присоединиться к ней. Однако даже после рождения их сына 31 марта 1961 года, КГБ отверг все его просьбы о поездке в Берлин. 8 августа позвонила Инге и сообщила страшное известие. Их сын умер от воспаления легких.
10 августа, под охраной офицера КГБ Юрия Александрова, Сташинский вылетел военным самолетом в Восточную Германию на похороны. Александров сильно разозлил его по дороге, разглагольствуя о том, что либо американцы либо немцы убили его ребенка, чтобы заманить его в ловушку в Берлине, либо сама Инге убила ребенка, чтобы он смог приехать навестить ее.
В Восточном Берлине Богдан и Инге находились под сильной охраной КГБ. Вокруг дома родителей Инге днем и ночью патрулировали машины, и люди следовали за ними на улице, Куда бы они ни направлялись. Во второй половине дня 12 августа — за день до того, как была возведена Стена, изолировавшая Восточный Берлин — они пришли к заключении, что их насильно вернут обратно в Москву сразу же после похорон и что единственным шагом, могущим спасти их, будет бегство до погребения. Таким образом, в тот же день они выползли из дому и, припадая к земле, где сыщики КГБ не могли их видеть из-за забора, на четвереньках вышли на боковую улицу. По тропинкам и аллеям, которые Инге знала с детства, они добежали до первого такси, которое отвезло их к надземной железной. дороге, проходившей по Западному Берлину. В полицейском участке Темпелгоф Сташинский назвал себя и попросил свидания с американцами.
Он не просил у своих следователей ни снисхождения, ни одолжений; наоборот, он стремился получить искупление путем признания и наказания. Первого сентября американцы передали его западногерманским властям, которые объявили, что он арестован за "Изменническую деятельность", без всякого упоминаний об убийствах.
Только лишь когда в октябре 1962 года в Карлсруэ начался открытый процесс над Сташинским, весь мир увидел, что сделал он сам, Отдел 13, КГБ и правители Советского Союза. Поначалу как американские, так и немецкие власти отнеслись к Сташинскому скептически. Во время большей части процесса официальные и педантичные немецкие судьи поставили его в такое положение, где он, обвиняемый, должен был доказать свою вину. Однако немецкая полиция, расследуя его историю, откопала несметное число документов и несколько свидетелей, подтвердивших то, что он говорил. В замке входной двери дома, где жил Бендера, они нашли часть сломанного им ключа. Сташинский очень живо помнил, женщину, которую заметил, когда покидал место убийства. А еще он помнил, что когда он убивал Ребета, то неподалеку видел стоящую полицейскую машину. Полиция разыскала женщину и удостоверилась, что машина действительно была там. Регистрационные книги в отелях и бюро путешествий подтвердили, что Сташинский находился в Западной Германии именно тогда, когда он сказал, что был, и именно под теми именами, которые назвал. Ученые подтвердили, что орудия убийства, которые он описал, должны действовать именно так, как он объяснял.
Психиатры нашли, что Сташинский человек прямой и умственно здоровый. Председательствующий судья сказал о нем: "…умный и одаренный человек, добрый и миролюбивый. Если бы не советская система, которая, точно как и нацистская, рассматривает политические убийства как государственную необходимость, он был бы сегодня скорее всего учителем где-нибудь на Украине". Однако самое глубокое впечатление на судей, на прессу, на публику произвел сам Сташинский своими последовательными, умными и сдержанными показаниями. В конце этого длившегося семь дней процесса он сказал суду и всему миру:
