"Я хотел облегчить свою совесть и рассказать всему миру о том пути, каким осуществляется на деле "мирное сосуществование". Я не хотел больше, чтобы меня использовали на заданиях по убийству. Я хотел предупредить всех тех, кого ждет опасность быть ликвидированным, как Ребет и Бендера, принять меры предосторожности. Я надеюсь, что мой побег на Запад облегчит мою вину, потому что я навлек на себя много бед своим побегом. Судьба моих родителей и родственников будет предрешена или она уже предрешена, как я описал это раньше. Это навсегда останется для меня тяжелым моральным бременем… Моя жена и я всегда будем жить в страхе, что придет день, когда Восток отомстит нам. Что касается совершенно другой области, здесь на Западе, мы лишены всяческих средств к существованию. Тем не менее я решил в пользу Запада, поскольку верю, что этот шаг был абсолютно необходим для всего мира".
Приняв во внимание его характер и раскаяние, суд с согласия семей убитых, приговорил Сташинского всего к восьми годам заключения как сообщника в убийстве. Объявляя приговор, председатель суда заявил:
"В силу доказательств, представленных на этом процессе, вина тех, от кого он получал эти приказы, несравненно больше… Советская тайная служба не убивает больше по своему собственному усмотрению. Убийство совершается теперь по особым правительственным приказам. Политическое убийство стало, так сказать, законным".
Дезертирство Сташинского, его процесс и публичные показания произвели сильный травмирующий эффект как внутри КГБ, так и в партийной верхушке. По меньшей мере семнадцать сотрудников были уволены или понижены в должности, согласно рассказу бывшего майора КГБ Анатолия Голицина. Несмотря на все источники и изобретательность советских пропагандистов, никоим образом нельзя было оправдать и объяснить ставшие известными доказательства того, что Кремль столь цинично замышлял убийство граждан в мирное время. Кроме этого, советское руководство понимало, что повторение дела Сташинского может серьезно препятствовать их усилиям улучшить международные отношения после кубинского кризиса.
Кремль не мог заставить себя отказаться совершенно от убийства как орудия советской внешней политики. Отделу 13 была оставлена возможность убивать и охотиться за избранными дезертирами как из Советского Союза, так и из восточноевропейских стран-сателлитов. Однако в конце 1962 или в начале 1963 года руководство резко сократило практику покушений, и КГБ было сказано, что отныне в мирное время людей будут ликвидировать лишь при наличии особых условий. Юрий Носенко, на основании информации, которую он не вправе разглашать, считает, что КГБ пришел к заключению не доверять совершение убийств в будущем таким советским сотрудникам, как Хохлов и Сташинский, а передать это наемным иностранным преступникам или нелегальным агентам других национальностей, которых не так-то легко будет связать с Советским Союзом.
В середине 60-х годов западные разведывательные службы различили некоторую перемену в операциях Отдела 13, упор в которых перешел от покушений к саботажу. Они также разглядели контуры нового советского понятия о саботаже. Конечно, КГБ всегда стремился создавать дремлющие агентурные сети, которые можно было пустить в действие в военное время в качестве пятой колонны против важных оборонных установок и военных объектов. Однако исключительно успешная дезинформационная операция в 1959 году, в которой агенты Отдела 13 осквернили еврейские святыни в Западной Германии, продемонстрировала, какого большого психологического эффекта могут добиться физические действия. Возможно, под влиянием грозного генерала Ивана Агаянца, задумавшего свас-тиковую операцию, КГБ пришел к выводу, что широко распространенный скоординированный саботаж может парализовать волю нации и ее способность реагировать на международный кризис, за исключением войны. Конкретно, он предусматривал ввергнуть иностранные столицы в состояние паники и хаоса, остановив транспорт, отключив электричество, разрушив систему водоснабжения и блокировав центральные транспортные магистрали. По расчетам КГБ саботаж должен сопровождаться массовыми демонстрациями и пропагандой против любых действий правительства, направленных на преодоление кризиса.
