Внезапно темноту прорезал мигающий луч фонаря. Господин Гидеон Аш ответил на сигнал, и я собрал семью. После короткого представления Саиду все тронулись за ним.
— Ну, — сказал господин Гидеон Аш, — будь начеку. Кроме Саида, у меня много контактов повсюду на арабской стороне. Они знают, как меня найти. Шалом.
— Шалом.
Мы с отцом пошли побыстрее, чтобы догнать семью. Нам уже были видны отдаленные огни Тулькарма. Внезапно я остановился.
— Я забыл отдать господину Гидеону Ашу его наручные часы.
— Нет, Ишмаель, — сказал отец. — Он хотел, чтобы они были у тебя.
Через несколько дней Яффо перешел к Хагане и Иргуну. Ко времени последней атаки от семидесяти тысяч арабского населения осталось только три тысячи.
14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион зачитал Декларацию о независимости государства Израиль. А через несколько часов на него напал весь арабский мир.
.
Мы проворно пошли к Тулькарму. Господин Саид нервничал из-за нашего присутствия. Он извинялся, говорил, что он всего лишь разорившийся подмастерье аптекаря и живет в одной комнате в доме своего отца вместе с женой и пятью детьми. Указав нам направление к центру города, он сказал отцу, чтобы тот не искал встречи с ним кроме как при самой крайней необходимости, и исчез.
Через несколько минут мы достигли уличного базара, наводненного человеческим морем, тысячами бездомных семей.
— На ночь мы найдем пристанище в мечети, — сказал Ибрагим, — а завтра посмотрим.
Он слишком поторопился сказать это.
Людская давка была такая, что мы не смогли подойти к мечети и на сотню ярдов. Черная волна рыдающих женщин катилась по земле, они пытались пеленать своих детей. Мужчины ходили вокруг. Мы были частью человеческого стада без имени и без лица.
Ибрагим бестолково стоял посреди этого моря страдания.
— Пошли отсюда, — приказал он, и в первый раз я увидел, что он на самом деле лишился способности командовать положением — или самим собой.
Мы поплелись прочь, пока не поредела толпа, а потом стали рыскать по окраинным улочкам в поисках приюта, какого-нибудь брошенного здания, чего-нибудь со стенами и крышей.
И вот пришло отчаяние оттого, что дома в Тулькарме заперты от нас на замок. Кур, коз и скот из дворов убрали в загоны, опасаясь кражи. Костлявые собаки, как злые стражи, в ярости скалили зубы при нашем приближении. За каждым мутным окошком видно было наблюдающего за нашим движением мужчину с ружьем.
За чертой города, где начинались фермы, множество людей спало в канавах вдоль дороги, а крестьяне крались по своим полям, оберегая урожай. Примерно через полмили мы подошли к длинной каменной стене, окружающей оливковую рощу. Кажется, ее никто не охранял, и мы взобрались на стену и прижались к ней, стараясь исчезнуть из вида.
Ибрагим сделал перекличку и велел стоять на страже. Он дал Омару свой пистолет и тяжело опустился. В этот момент я поймал его взгляд. Он был таким, как будто он вдруг встретился лицом к лицу с видением ада. Я стоял и смотрел на него, его поведение меня испугало. Он заметил это.
— Ты что уставился, Ишмаель? — мягко спросил отец.
— У нас ведь здесь нет родственников, — ответил я.
— Но мы же все еще на своей земле. Сейчас здесь смятение из-за того, что началась настоящая война, но мы здесь среди своих людей.
— Отец, они же заперли перед нами свои двери.
— Нет, нет. Они напуганы. Евреи ведь сразу по ту сторону дороги. Ты увидишь. Пройдет день, и нас снабдят пищей и кровом. Сделают какой-нибудь лагерь.
— Ты уверен?
— Я ни разу никому не отказал в Табе. Это наши братья. Кроме того, Коран говорит, что мы должны заботиться друг о друге.
— Ты точно знаешь, что так говорит Коран?
Я как будто ударил его. Отец был поражен не только видом масс бегущих людей, но и отвратительным приемом, который мы получили в Рамле и Яффо, а теперь в Тулькарме. Традиция гостеприимства укоренилась в нас, и ни в ком она не была так глубока, как в моем отце. Мы без конца хвастали своим гостеприимством. Это была наша сущность, суть нашей культуры, нашей человечности. Защита гостя и забота о нем были частью нас.
— Иди спать, — сказал он.
— Да, отец.
Но никто из нас не спал, хотя мы больше не разговаривали. Когда наконец его глаза закрылись и он скользнул на землю между своими женами, я позволил себе задремать.
Сон мой становился тяжелым, глубоким и полным безобразных видений. Много раз я чувствовал, что лежу на земле в оливковой роще, но не мог даже двинуть пальцем. Усталость довела нас до полусмерти, опутала мое сознание кошмарами. Я понимал, что отец пережил один из самых ужасных моментов своей жизни, когда наше легендарное гостеприимство могло обратиться в миф. Это проникало ко мне через мрак, смешавшись со сценами изнасилования моей матери. И другие сны тоже были ужасны… хаджи Ибрагим уже больше не мог защищать нас и принимать за нас решения… О. ночь, ночь, ночь… Все, конец!
— Вон с нашей земли!
