Я пробирался вдоль ларьков, внимательно прислушиваясь и приглядываясь к торговцам, не найдется ли среди них кого-нибудь, кому я почувствовал бы доверие, чтобы доставить мою записку. Такого не было. Каждый постарался бы меня обмануть, ведь я был маленький. Они присвоят браслет Рамизы и оставят меня в дураках.
Я побродил и возле некоторых еврейских торговцев, но иврит у меня был плохой, а большинство их не говорили по-английски. А тем, кто говорил, я не доверял. Подойти к обычному еврею — владельцу магазина было бы сумасшествием. Что же делать?
В дальнем углу рынка был забор, а в нем проем, через который люди проходили туда-сюда. На той стороне еврейские солдаты проверяли документы у каждого, кто покидал рынок. Здесь! Это мой единственный шанс.
Страшно много времени ушло, чтобы набраться храбрости. «Давай, Ишмаель, — говорил я себе снова и снова, — пройди через забор». Я незаметно подобрался к нему, приказывая себе не бояться. «Не беги, — говорил я себе, — тебя убьют, если побежишь. Найди взрослого, идущего на еврейскую сторону, а лучше двоих или троих, и проскользни сзади».
«Вот! Мой шанс! Ну! Иди». Я вспрыгнул сзади на ослиную тележку разносчика, как будто был здесь свой, и оказался на еврейской стороне! Разносчик не заметил. Дюйм за дюймом, фут за футом — и мы проникли на другую сторону и поравнялись с их сторожевым постом.
И вдруг чья-то ладонь схватила меня за руку и сбросила с тележки. Еврейский солдат сердито смотрел на меня сверху. Я решил, что мне конец.
— Тебе нельзя переходить на эту сторону! — сказал он на иврите.
— Вы говорите по-английски? — спросил я.
Он оттолкнул меня и махнул рукой, чтобы возвращался на свою сторону. Я снова кинулся к нему.
— Английский! — крикнул я. — Английский! Английский! Английский!
По милости Аллаха, я привлек внимание другого солдата.
— Чего тебе надо, мальчик? — спросил он по-английски.
Я задержал дыхание, закрыл глаза, сунул руку в карман, вытащил записку и отдал ему. Он с любопытством развернул ее, медленно прочитал и почесал в затылке.
Теперь уже и офицер проявил любопытство. Он прочитал записку, и все трое стали рассматривать меня.
— Может, это хитрость, — сказал один.
— Какая хитрость? Если Аш не знает, кто эти люди, он не придет.
— Пожалуйста! — воскликнул я. — Пожалуйста! Это не хитрость! Каукджи пытается убить моего отца.
— Подожди здесь, мальчик, — сказал офицер.
Он вошел в маленький домик, который использовали под командный пункт, и через минуту вышел вместе с другим офицером. Тот, кажется, был начальник. Он прочитал записку и с удивлением стал меня рассматривать.
— Мы были соседи, — сказал я. — Киббуц Шемеш и Таба. Соседи.
— Ну ладно, — сказал старший офицер. — Я позвоню ему вечером. Приходи завтра.
— Нет, — сказал я. — Я не могу уйти, не повидав господина Гидеона Аша.
— Ну, здесь тебе оставаться нельзя. Через час рынок закроется и повсюду начнется стрельба.
— Пожалуйста! — закричал я.
Я взял браслет и предложил его ему. Офицер осмотрел его и вернул мне.
— Положи это к себе в карман, — сказал он. — Идем со мной.
Остальное было как во сне. Мы прошли через дорожный завал к сторожевому посту, офицер держал меня за руку. Через минуту мы уже ехали в помятой машине в сторону Тель-Авива.
— Я из Иргуна, — сказал офицер.
Ну, теперь уж мне точно каюк.
— Я тебя отведу на ближайший командный пункт Хаганы.
Через минуту мы въехали в другое бедное предместье и остановились у ряда домов, возле которых суетились солдаты. Я был напуган и чувствовал себя беззащитным, но страх как-то стал проходить. Никто мне не угрожал, никто не допрашивал и не трогал. На меня посматривали с мимолетным любопытством. А иргунский офицер, казалось, даже симпатизировал.
Внутри одного из домов побольше меня подвели к двери, которую охранял часовой. Иргунский офицер поговорил с охранником, и он пропустил нас в комнату. Офицер Хаганы за столом казался очень важным. Он стал говорить со мной по-арабски, и после того, как я рассказал ему нашу историю, отвел меня вниз в зал. Меня привели в комнату, в которой была лишь пара стульев, и велели сесть.
