Приводящие в трепет восходы солнца нередко заставали нас с шейхом аль-Баки одних, оставшимися последними у костра.
— Богатство и собственность — то, что Аллах раздал несправедливо, — говорил он мне. — У нас часто умирают, но в пустыне это не трагедия. Главное, Ишмаель, мы свободны. Крестьянин — раб своей земли. Горожанин — раб денег и машин. Это дурные общества. Бедуинам они не нужны.
Может быть.
Значительная часть доходов племени поступала оттого, что бедуины были «покровителями» той части трансарабского нефтепровода, которая тянулась по их территории. Когда Сауды для сокращения расходов предложили новый способ, настало время напомнить им об этом. Мне как раз предстояло отправиться в свой первый набег, чтобы перерезать часть нефтепровода, когда пришло известие, чтобы я вернулся в Акбат-Джабар.
Не могу сказать, что уезжал с огорчением, ведь мне так хотелось снова увидеть хаджи и Наду. Но теперь я был умнее, потому что уже знал, как навечно связаны вместе араб и фатализм.
Вернувшись в Акбат-Джабар, я понял, что своей смертью Джамиль одержал надо мной такую победу, какой никогда не добился бы живым. Он стал мучеником. Это причинило мне порядочно неудовольствия. Всю жизнь я прилежно трудился, чтобы стать любимцем отца. Меня знали как самого умного, самого храброго, того, кто будет преемником хаджи Ибрагима. Я превзошел своего старшего брата Камаля и отодвинул в сторону Омара. Я был как свет в жизни отца. А теперь что-то в этом изменилось. В Акбат-Джабаре в кафе висели большие портреты Джамиля рядом с фотографиями великих арабских вождей.
Иорданцы продолжали свой набор и принуждали Мстителей-леопардов и членов других банд вступать в партизанские группы, чтобы переходить границу и совершать набеги на евреев. Они возложили на сионистов вину за убийство Джамиля и назвали в его честь батальон федаинов.
Мои родители, всю жизнь едва обращавшие на него внимание, погрузились в траур. Фотография Джамиля висела на почетном месте в нашей лачуге. Цветы, никогда не украшавшие нашего дома в Табе, стояли теперь в маленьких вазах возле его портрета, и перед ним горели ритуальные свечи.
Теперь Агарь гордилась тем, что ее называли Умм-Джамиль, мать Джамиля. Самым странным было поведение моего отца. Чувство вины, никогда не отягощавшее Ибрагима, запало теперь ему в душу. Он побил Джамиля. Он способствовал его убийству. Теперь он горевал. Подозреваю, что ему хотелось убедить себя в том, что его сына на самом деле убили евреи.
Внезапно я оказался младшим братом Джамиля. Каждый гладил меня по голове. Был ли я горд этим?
Вы говорите, что Ишмаель жесток. Разве не было у него сочувствия к убитому брату? Не заблуждайтесь насчет меня. Может быть, я был мальчиком в глазах всех, но я был проворный и сильный, и вам не захотелось бы иметь со мной дело. Я пришел к пониманию, что жизнь не так важна, как мученичество.
Мне надо было вернуть свое положение.
Сказать по правде, будучи у бедуинов аль-Сирхан, больше всего я скучал по Наде. Нами владеет мысль о защите женской чести. Не ради женщины, а ради гордости и чести мужчины. Но я любил Наду по-другому. Я любил ее саму. Это не была сексуальная любовь. Я любил ее потому, что она была хорошая и всегда вызывала мое восхищение.
Я любил глаза Нады, полные любопытства. Когда мы были с ней наедине, я любил смотреть, как эти глаза наполнялись грустью. Я любил смотреть, как она умывается у ручья и заплетает свои длинные густые каштановые волосы. Я любил смотреть, как она ходила, покачивая бедрами. Я любил ее белые зубы, когда она откидывала голову назад и смеялась.
Я хотел когда-нибудь жениться на девушке вроде Нады. Но пока я не женился, защита ее чести оставалась главным делом моей жизни. И я любил свою сестру и не горевал о брате. По крайней мере я не такой лицемер, как мои родители. Агарь я еще мог понять. Но я не мог понять хаджи Ибрагима и молился, чтобы его сознание вины прошло.
Постоянно думая о Наде, я скоро обнаружил, что в мое отсутствие что-то определенно было между ней и Сабри. Обычно Ибрагим такие вещи чуял издалека, но он уже был не тот после возвращения из Цюриха. Огонь внутри него потускнел. Должно быть, там случилось с ним что-то страшное. К его страданиям прибавился еще и Джамиль.
Агарь, Рамиза и Фатима, возможно, что-то знали о Наде и Сабри. Женщины хранят между собой много тайн. Как и в Табе, в Акбат-Джабаре женщины из разных кланов постоянно дрались и ругались между собой, и порой рты их были как помойки. Но существовала черта, которую женщины никогда не переступали, имея дело друг с другом. Их собственная верность была равносильна собственной жизни, и они редко сплетничали с мужчинами о женских делах.
Приход в нашу жизнь Сабри Салама был благом во многих отношениях. Все мы могли бы умереть, если бы не его умелость и изобретательность.
В Европе отец истратил все, полученное от продажи древностей. Правда, у нас еще был в запасе наш арсенал оружия, но по-настоящему наше существование зависело от заработка Сабри и его побочных доходов. Он никогда не жаловался и все отдавал отцу.
