Совершив молитву, он осторожно поднялся: болело во многих местах.
— Я приготовила ванну, — сказал сзади женский голос. Обернувшись, он увидел в дверях Урсулу, и его сердце забилось. — Я велела подать завтрак на веранду. Твоя встреча будет позже.
Она помогла ему спуститься на три ступеньки в большое мраморное углубление с ванной. Они сели в теплую пену по шею. Она ласково терла его губкой.
— Гадкий старик, — сказала она, — пять раз. Последние были так хороши. Ты чудесный ученик.
Их разговор на веранде был отрывочным. Она говорила о Берлине и воздушных тревогах… ужасные артиллерийские обстрелы… ужас вступления в город русских… юная девушка, прячущаяся в булыжнике… изнасилование… голод и лишения… побег… Бейрут… блондинки, им нравятся блондинки…
— Война, — проскрежетал он, — я не люблю эту войну. Должно быть по-другому.
— У тебя здесь тревожно на душе, не так ли? — сказала она.
— Да, думаю, так. Фавзи Кабир послал за мной не для того, чтобы вознаградить меня как доброго мусульманина.
— Не знаю, смогу ли я вернуться к тебе на ночь, — сказала она, — но могу остаться с тобой до вашей встречи.
— В этом нет надобности, — ответил хаджи Ибрагим, — мне надо поразмыслить. И ведь у меня было видение рая, спасибо тебе. Я был бы последним дураком, если бы считал, что могу вернуться к моменту совершенства. Я не хочу испытывать судьбу. Что-нибудь ночью пойдет не так и испортит мне память об этом. Ты понимаешь меня?
— Ты хороший человек, Ибрагим. И умный тоже. В конце концов, я ведь, в самом деле, всего лишь проститутка.
— Аллах многое мне давал, и разными способами. Я думаю, Он послал мне тебя как большую награду. Не брани себя. Женщина, позволившая мужчине заглянуть в рай, — хорошая женщина.
— Кажется, я никогда еще не краснела с тех пор, как была маленькой девочкой, — сказала Урсула.
— Я не хочу, чтобы ты совсем уходила, — сказал он. — Я узнал кое-что важное. Очень трудно научить меня чему-нибудь. Никто из моих людей не может даже помыслить о том, чтобы чему-нибудь меня научить. Это я, Ибрагим, должен принимать решения за всякого другого, и я один из сотни людей приму на себя ответственность. У меня есть сын, Ишмаель. Он моя единственная надежда, но он еще очень молод. Он храбр и хитер, так что может стать вожаком. И умен тоже. Он уже знает, как вертеть мною. Ишмаель читает мне, так что я могу знать. Но в конце концов я должен все решения принимать согласно Сунне, согласно обычаю. Живя по обычаям, не приобретешь много знаний. Знание сталкивается с обычаями. Я следовал Корану по суре и стиху. Для этого нужно отказаться от любознательности. Прости меня, Урсула, я говорю бессвязно.
— Пожалуйста, продолжай.
— Надо сказать, что кое-что я узнал прошлой ночью. Друг годами пытался что-то мне сказать, чтобы открыть мой ум и душу. Коран велит мне не делать этого, а только принимать все в жизни как судьбу и волю Аллаха. Прошлой ночью я протянул руку. Ты подарила мне первый верный взгляд в этот пугающий мир, который евреи принесли в Палестину. Я принял милосердие и сочувствие от женщины. Я знаю теперь мою первую женщину и признаю, что она… что ты… о многом знает больше меня. Ты понимаешь, что значит для хаджи Ибрагима, мухтара Табы, принять это от женщины?
— Я знаю арабских мужчин, — сказала Урсула, и в ее голосе проскользнул оттенок усталости.
— Знаешь ли ты, что это значит? — повторил он. — Внезапно открыть дверь в запретную комнату? Я боролся с человеком, который, наверно, мой лучший и может быть единственный друг. О, друзья у меня есть, много друзей. Но тот, кому я доверяю… Я не верю даже своему сыну, Ишмаелю. — В его голосе появилась боль. — А тот человек — еврей. Видишь, я даже разговариваю с женщиной о своих личных мыслях.
— В чем дело, хаджи Ибрагим?
— В чем дело? Нам надо сесть и говорить с евреями. Великий муфтий Иерусалима установил стандарт ненависти. А может быть, его установили до него. Может быть, это всегда было частью нас. Ты знаешь, прошлой ночью я узнал от женщины, и я отгородился от правды, а правда в том, что мы можем учиться у евреев… и что мы можем жить рядом с ними. Если бы в нашем мире появился единственный голос умеренности, его заглушили бы, убив. Такова наша природа. Эта война будет очень тяжелой для моего народа, и я единственный, кто будет принимать решение.
