– Вы явились в место, которое является единственным в мире поставщиком синшу, противоядия от хитоденаши, чтобы искать здесь хитоденаши?!
– Да, все так, – горько ответила Хайо, которой уже было тошно скрывать правду. – Наверное, меня можно поздравить? Я нашла сад на Оногоро. Ради этого я и приехала. Именно этого я и хотела.
– Ты совершенно не хотела его находить. Я же вижу. С чем тут поздравлять?
– Нацуами, ты понятия не имеешь, чего я хотела. И ты не знаешь главного обо мне.
Хайо сняла пакет со скачущей груши, вынула ее из холодной воды и швырнула в ближайшую грядку. Она вела Нацуами, и он доверительно держал ее за руку. Хайо кляла сама себя. Надо собраться. Она не может вот так все потерять из-за нескольких лепестков и аромата груши, бьющейся о край поддона.
–
– Где ты это услышал?
–
Хайо сосредоточилась на просвете между деревьями.
– И что?
– Мне кажется, ты знаешь, что значит жить с тенью за плечами. И хотя эта тень пугает, ты все равно проводишь время в ее обществе, слушаешь ее и в большей степени склоняешься видеть ее своим компаньоном, нежели трупом.
– И в связи с этим ты решил… что? Что я тебя не обижу?
– Что ты мой друг и тебе можно доверять.
В этот раз Хайо никак не могла вытереть слезы. Они текли и текли: злые, без малейшего намека на доброту, саднящие, как открытые раны.
– Вот эта твоя доверчивость, видимо, и привела к тому, что тебя однажды накормили хитоденаши.
– Уверен, что все было именно так, – отозвался Нацуами без тени сожаления.
Хайо подняла еще одну грушу, потрогала тонкие ростки, пробивающиеся сквозь пленку, в которую был завернут плод. Эти груши походили на человеческие головы: с застывшими в разных гримасах лицами, с отекающими и темнеющими после сбора щеками, будто бы их душили. Лоза же на ощупь напоминала волосы.
Она отбросила грушу. Вдалеке послышался всплеск.
– Нацуами?
– Да?
– Я рада, что у нас с тобой есть эн.
– Аналогично.
Цветущие деревья наливались плодами. Времена года не диктовали своих условий хитоденаши: они росли и цвели на крови и болезненных воспоминаниях, досуха выпивая все те проклятия, которые человек-субстрат хотел бы обрушить на мир, но держал в своем сердце. У подножия каждого дерева лежала груда сломанных костей и деревенеющей плоти.
Кем были эти люди? Иностранцами? Заключенными? Кем-то, чье исчезновение ни у кого бы не вызвало вопросов?
– Хайо. – Она подпрыгнула на месте. Нацуами стоял, чуть склонив голову; к желтой повязке на глазах прилип лепесток. – Я слышу чей-то плач.
Зато Хайо все отлично видела.
На краю посадки, на куче фруктов, скорчившись, сидела Авано, с чавканьем вгрызаясь в грушу. Вокруг нее сверкающими стенами взлетали частицы невезения, запирая ее в ловушке на краю ада Волноходца.
Авано держала грушу за волосы-лозу. Она слизывала плоть со щек плода резкими движениями шипастого языка и плакала.
Рядом с ней сидел Коусиро. Хайо и Нацуами подошли поближе. Он вскинул голову.
– Умаялись? – спросила Хайо.
– Мы несколько раз отрывали друг другу конечности. Я ей наподдал ее же ногой. Она в долгу не осталась. Потом она проголодалась, мы пришли сюда, поговорили. Я ведь выступал на новогодней вечеринке Укибаси, когда ее похитили. Все смотрели только на меня и вообще не обращали внимания – кто она, где она. – Он хмурился, изучая свои пальцы с окровавленными когтями. – Что с ней будет теперь?
– Я пока не знаю.
Коусиро прищурился, кивнул:
– Не подведи, адотворец.
И исчез. Хайо разжала ладонь – в ней лежала бумажная фигурка Коусиро, как будто и не девалась никуда. Она спрятала ее в складках одежды и поймала взгляд Авано.
– Авано Укибаси. – Самые спелые плоды следили глазами за ее движениями. Да, у них были глаза-бусинки – чтобы выслеживать людей и кусать их, оставляя семена-зубы в их плоти. – У меня к тебе есть предложение.