В какой-то праздник мы летели домой, возвращались с отдыха, – скорее всего, это была Греция, – возвращались счастливые, подзагоревшие; накопив любви и счастья, которые нам дали две недели полной совместности моря, погоды, неба, ветра и необыкновенной ласковости этого воздуха, цветника и роскоши оборудования дорогого отеля. Вдруг в самолете началась болтанка, объявили турбулентность высшей степени, мы все туго застегнули ремни. А я, будучи храбрым человеком, очень боюсь стихийных явлений. Не люблю долгого предощущения – или падаешь, или останавливаешься. И я обнимаю Андрюшку, сидящего на соседнем сиденье со мной, и говорю: «Господи, ну как я ненавижу!» А он говорит: «Ну что же ты, какая ерунда! Вот мы упадем – но мы же вместе». Вырвавшаяся у него эта фраза так меня растрогала, что я чуть не заплакала. Раз вместе – значит, не страшно. Такая у него была глубокая человеческая ко мне привязанность.
Андрей не хотел детей, не проявлял к ним никакого интереса, возможно, из неосознанного чувства соперничества. Возможно, потому, что сам себя ощущал ребенком.
Когда я в первый раз увидела его, у меня возникло ощущение необыкновенной легкости. Вот он вбегает, в руках какой-то мелкий подарочек, чаще всего сделанный его руками, – какая-то фигурка, какой-то найденный на дороге и разрисованный им камень, цветы, букет, в который воткнуты стихи. Источник его необыкновенности – способность восхищаться. Восхищаться – и писать стихи. Почти вся лирика Вознесенского – это чувство восхищения.
Когда уже мы сблизились, он мне первой читал только что рожденные, написанные стихи. Влетал ко мне в комнату, глаза сияют. Всегда спрашивал: «Понравилось?» И обязательно: «Скажи, что не понравилось».
Иногда мне казалось, что это история нас свела. Она разбросала на нашем пути россыпь его сверкающих поэтических озарений. А Андрей как будто и не замечал, шел дальше, у него в стихах все: пафос, гнев, сарказм, ирония, даже хулиганство. Но главное, определяющее – восхищенность, восхищение.
Включая восхищение женщиной, женской красотой, какой-то совершенно непонятной и загадочной для него сущностью женского существа. У него, например, есть стихи, в которых явственно читается его интерес к выпившей женщине – она непредсказуема, она беззащитна.
Были моменты, черты его характера, поступки, которые вызывали отторжение, не воспринимались мной. Многое в его воспитании, в его поведении отталкивало меня, было непонятно. Вот почему такой был долгий период, предшествующий нашей подлинной близости с Андреем.
Понимание, что есть талант, что есть сжирающее всего тебя чувство невозможности самовыразиться, невозможности выдохнуть, чувство насилия над тобой таланта – это понимание пришло значительно позже.
У него много историй влюбленностей в очень красивых и знаменитых женщин. Но на самом деле у него женщин было не много. Хотя Андрей пользовался очень большим успехом, практически не встречая безответности, потому что это была такая степень страстности, красоты его влюбленности, самоотверженности в любви, против которой устоять невозможно.
Быть может, со мной эта история и стала такой серьезной, такой долгой, потому что во мне он встретил человека, неспособного увлекаться успехом другого, славой, абсолютно неподвластного общему мнению. Он влетал ко мне – еще во время наших дружеских отношений, – осыпал словами восхищения, говорил, какая я самая красивая, самая умная.
Со мной он чувствовал себя свободным. Наверно, это мое свойство – абсолютно не деспотическое, не собственническое восприятие любви, а, наоборот, желание, чтобы близкий мне человек имел возможность осуществиться наиболее полно, реализоваться. Может, потому фонд «Триумф» был так долговечен.
В Москве многие удивлялись: кругом сплошные конфликты, театры, сообщества распадаются, разделяются, а «Триумф» вот почти два десятка лет живет и работает спокойно. Хотя соединял он людей необыкновенно одаренных, особенных, а значит – сложных. Алеша Козлов, Василий Аксенов, Михаил Жванецкий, Вадим Абдрашитов, Андрей Битов, Олег Меньшиков – такие разные индивидуальности… Мы спорили до хрипоты, даже ссорились, но никогда не враждовали.
Легкость Андрея не была беспечностью, безответственным порханием по жизни, но выражением необыкновенной ранимости и беззащитности – это осталось в нем навсегда. И ответное мое чувство вызывалось сознанием, что я не могу не подставить ему плечо, не могу его бросить, не могу… а потом это «не могу» перешло в то, что я не могу жить без него. Оно заполнило мое существование, мои мысли, дни – особенно, конечно, последние 15 лет. Самое страшное, непереносимое в его болезни для меня было мое бессилие помочь.
Когда ребенок болеет, ты всегда хочешь отдать ему руку-ногу, что угодно, только взять эту боль на себя, лишь бы это беззащитное существо перестало болеть. Я ему почти всегда помогала – снимала боль на какое-то время, он продолжал жить, писать, всегда хотел, чтобы я его куда-то везла, чтобы он где-то еще раз выступил, еще раз показался.
