Вот так, именно от Киры исходила идея, воплотившаяся позднее, что Рената может ставить фильмы.
«Мне пришлось поссориться, хотя это для меня удар всяческий: материальный, моральный, творческий. Не терплю демонстрации страдания, некую засвеченность, будто я страдаю больше, чем другие, – говорила она. – Я фаталистка. Сколько выпало, столько и снесешь».
– Что же будет с Ренатой? – спросила я у нее.
– Я как относилась к Ренате, так и отношусь. Понимаете, мы всегда были разные. Ей обязательно нужен успех, мне – не обязательно. Рената – звезда до потери сознания. Она рыдает, если ее не замечают или не фотографируют, тогда на нее страшно смотреть. Я ей сказала: «Того, что вам нужно, со мной не может быть. Успеха, паблисити. Вам нужно от меня отлипнуть».
На этом была поставлена точка.
И какое-то время, начиная с 1998 года, каждая старалась дать объяснение случившемуся. Расторгнутый договор, сорвавшийся фильм – это крайне серьезно. Но месяц спустя мне показалось, что, как это ни странно, обе почувствовали облегчение.
Притяжение, смысл отношений оказывается сильнее временных разночтений. Почему? Почему в запрограммированных разрывах они оказались исключением? Да потому, что обе не смирились с ситуацией. Констатирую: Рената ищет возможности, чтобы фильм Киры состоялся. Она почти сразу же неосознанно прокладывает мост, по которому еще придется пройти.
Масштаб личности Муратовой позволил ей предугадать развитие событий, когда «пыль осела». Она надеялась, что для Ренаты самореализация окажется важнее, и мужчина, не осознавший этого, в ее жизни недолговечен. Наступает время – Рената и Саша Антипов расходятся.
И вот однажды, задав Кире вопрос о ее планах, слышу: «Буду снимать одну из историй, которую Литвинова собирается удлинить до целого фильма».
Прошло месяца три, и Рената, вернувшись из очередной поездки, позвонила. В тот раз, придя в ЦДЛ немного раньше, я задержалась в вестибюле, почему-то особенно остро, почти физически ощущая присутствие людей, лица которых вижу на фото, развешанных по стенам. Ах, этот прежний ЦДЛ! Пиршество надежд шестидесятников, роскошь искусства, создание и распад безумствующих компаний, первые читки самиздата-тамиздата, этот глоток свободы, этот воздух, ворвавшийся в окна знаменитого особняка на Поварской… Вот на этом диване, что в вестибюле, я сижу с Александром Галичем в те самые минуты, когда в квартале отсюда, в Доме кино на Васильевской, правление исключает его из Союза кинематографистов. Саша нервничает, сыплет гневными словами, затем успокаивается: «А пошли они все…»
Вскоре последовали душераздирающие проводы его в эмиграцию на даче Пастернака, когда многие перепились, заспорили, чуть не подрались. А уже в Париже, где буйный темперамент Галича, его талант наталкивались на сдержанное сочувствие французов и ностальгические восторги соотечественников, мы не раз сиживали, вспоминая минувшее. Он был такой большой, громогласный, не вмещающийся во французский этикет. Его жена Нюша начала пить сразу же, она непереносимо тосковала по Москве. Как-то попросила меня захватить чемодан со шмотками для близких. А потом нас достигла весть о непонятной, неправдоподобной кончине Галича – удар током, неисправная антенна телевизора…
В ЦДЛ память возвращает эпизод с Георгием Владимовым. Он идет мне навстречу походкой моряка, его лицо, изуродованное шрамом или ожогом, застыло. Политической сенсацией стало его самоубийственно-бескомпромиссное открытое письмо в адрес IV съезда писателей СССР, в котором он поддержал предложения Александра Солженицына об отмене цензуры, это 1967 год. Владимова таскали в КГБ, в 1977 году исключили из Союза писателей, в 1983-м вынудили уехать из страны.
А сколько раз в те дни посетители клубного ресторана заставали Семена Кирсанова, который, медленно напиваясь, сиживал здесь до глубокого вечера, в ожидании своей жены Люси, первой нашей красавицы, которая заезжала за ним иногда только под утро, но могла не появиться вовсе.
В этом особняке, описанном Львом Толстым как дом Ростовых, десятилетиями происходили нешуточные схватки инакомыслия и послушания, сцены ревности, иной раз кончавшиеся мордобоем. Но поверх всего этого торжествовал талант. Вспомнился ослепительно яркий, необыкновенно свободный вечер Аркадия Райкина в Большом зале, на котором в последний раз присутствовал уже смертельно больной Александр Трифонович Твардовский. Поднявшись с постели, он пришел, чтобы выразить восхищение артисту, которого без меры почитал. Есть фотография, опубликованная в моем двухтомнике: в центре Александр Трифонович и Аркадий Исаакович, рядом Лев Кассиль, Евгений Воробьев, Леонид Лиходеев – и мы с Андреем.
