В Леониде было нечто антипафосное, почти рыцарское. Это выделяло его из ряда поклонников Ренаты. Он был как-то незаметно внимателен, все делал легко, радовался каждому комплименту по адресу своей избранницы. Появилась и чета Гуэрра.
Гости одаривали новорожденную, она придумала сувениры для каждого из нас. После тостов и поздравлений Тонино завораживал нас рассказами, путая русские слова с итальянскими, Лора его со смехом поправляла.
– Тонино, намекните хотя бы, о чем ваш новый сценарий? – не выдержала я.
Гуэрра завелся с полуоборота: история про запутавшегося человечка, сродни чаплинской, была полна поэзии и выдумки, жаль, никто не записал. А Лорины переводы мужа – это отдельный спектакль. Эффектная, в лиловой шали, в длинной, атласной серебрившейся юбке, она, под взрывы хохота, дополняла и комментировала рассказ Тонино. Это было супер!
После замужества, беременности и рождения дочери Ульяны интересы и разрастающаяся известность Ренаты не убывали. Ее работоспособности завидовали. Помню, в Доме кино во время церемонии награждения «Ники» она, продираясь сквозь колени ко мне, приостановилась и, потершись животом о мое плечо, прошептала: «Зоя Борисовна, уже семь месяцев!» На седьмом месяце представлять очередную лауреатку в Доме кино – это ли не шик!
Впоследствии она расскажет, как ей давалась работа в тот период, как они с продюсером Леной Яцурой делали «Богиню» – новый фильм:
«Это был ужасный период доставания денег, когда я, беременная, но с накрашенными губами и ногтями, приходила в чей-нибудь кабинет объяснять ситуацию. Нам с Леной приходилось работать по четырнадцать часов и сражаться, словно воинам. Крошечная Ульяна должна была быть со мной рядом всегда. Может, я радикал, но люблю трудоголиков и ненавижу бездельников. Сплю я мало, вечно стремлюсь успеть все сделать, пишу чаще всего по ночам, пусть Ульяна учится, как надо работать».
В красавицах, подобных Литвиновой, редко сочетается стремление на подиум под прожекторы и софиты с подобной работоспособностью, самоорганизацией и… нежной влюбленностью в детей.
Неслучайно для Литвиновой самым сложным окажется соприкосновение с театром. Однообразие ежедневных усилий, работа сродни подвижничеству, требующая отказа от всего другого в жизни, – не для нее. Многопланово одаренной женщине, в таланте которой столь существенна литературная составляющая, невозможно остановиться на чем-то одном, ее неудержимо тянет к обновлению, экспериментам. На сцене и в жизни ей дано сыграть разные роли, многие из которых ею еще не предугаданы. Даже после успеха в роли Раневской у режиссера Адольфа Шапиро в «Вишневом саде», 2004 год, она признавалась, что не понимает, зачем люди тратят столько времени на репетиции и ежедневный показ одного и того же, когда можно сделать еще много другого. Она удивлялась, что существуют фантастические люди, которые посвящают театру всю жизнь, словно религиозному служению.
Я шла на ее премьеру во МХАТ, боясь провала: многие его предвещали. Но подлинность и своеобразие ее трактовки, этот трагизм, неожиданно громкий, без пауз в монологах, придуманный новый голос, манера единым потоком произносить чеховские тексты, показались интересными. Зал аплодировал, словно торжествуя вместе с актрисой. Она заставила зрителя принять ее образ, слушать и сочувствовать ее героине. И, конечно же, это была Литвинова, примерившая на себя костюм Раневской и ее судьбу, но оставшаяся собой.
В тот период новых успехов Рената как-то пригласила меня на выставку молодой художницы Елены Китаевой в галерею Марата Гельмана[35]. Я вошла в зал, когда там уже бурлила толпа молодых, экстравагантно одетых женщин и мужчин. Мелькали головы, выкрашенные в зеленые, желтые, лиловые цвета, двигавшиеся под странную музыку. Гости кидались навстречу друг другу с поцелуями, возгласами радости.
Оказалось, почти все картины Китаевой на этом вернисаже были посвящены Литвиновой. В низко декольтированном, ослепительно-белом платье Рената пошла мне навстречу, в руках, отсвечивая янтарем, полыхали желтые розы, которыми она меня тут же и одарила. На такого рода вечерах, где Ренате предстоит роль героини, вы чувствуете некое ею очерченное пространство, напитанное ароматом духов, потом она стоит рядом с вами, с укоренившейся привычкой высокой женщины слушать, чуть нагнувшись к собеседнику. Ее фигура издалека всегда вопросительна, она объясняет что-нибудь, говорит сбивчиво, с паузами, будто ей не хватает дыхания. От нее не услышишь плавно выстроенных монологов, которые она с таким постоянством сочиняет. Она редко хвастается напечатанным или достигнутым в кино, словно боится сглазить. Не помню, чтобы она о чем-то просила кого-либо из друзей или через них пробивала свои интересы.
– Вот Юрий Грымов, вы знакомы? – подводит она меня к мужчине с бородкой, модно одетому. – Он ставит «Мужские игры», фильм по мотивам моего сценария. Вообще-то в фильме от моего сценария мало что осталось…
(Когда Грымов пришлет мне приглашение на фильм «Мужские игры», в конверт будет вложен презерватив – идея рекламы секса без риска.)
