Да, ребенок – это то, что не может ни с чем соперничать, это твое продолжение. Но я на протяжении всей жизни с Андреем, в течение 46 лет, видела, что для поэта не может быть соперничества с поэзией. Это дар, который тобой владеет, разрушает, испепеляет. И я видела, что у Андрея все соизмеряется только с этой необходимостью творчества. Когда он уже уходил, он хотел только одного: чтобы писалось, чтобы стихи не прекращались. Очень немощный, с неработающими руками… но неукротимая, порабощающая жажда поэзии оставалась с ним всегда, именно она в какой-то степени и продлевала ему жизнь. И я была рядом совершенно не потому, что помогала кормить, поить, делать уколы, а потому, что я была его союзником, его болельщиком, его зрителем и слушателем после того, как он напишет стихи. Этот момент один из самых важных у поэтов. Как Маяковский ничего не мог опубликовать, если этого не слышала Лиля. Я не провожу аналогий, я говорю о способе существования. Так же происходило и у Лизы, которая рассказывает, что порой мама не могла ей на что-то ответить, что-то для нее сделать, а просто отправляла спать, а сама писала всю ночь в полном одиночестве. Это индивидуальная свобода от людей, от звонков, только ночью. Нельзя, чтобы это кто-то нарушил, вошел, спугнул.
Непредсказуемость поведения Беллы связана не только с тем, а может, и совсем не с тем, что она выпивала (как считают окололитературные сплетники). Это крик, как крик птицы, когда ты не понимаешь, к чему она взывает. Вот такой крик через чтение стихов, через многие моменты затворничества Беллы – ее состояние. Одновременно она могла быть беспощадно реалистичной в оценке людей, иногда чрезмерно требовательной к ним.
После смерти Беллы в газетах и журналах появились десятки откликов, воспоминаний, открывающих новые драгоценные детали ее жизни и творчества. Самые значимые, на мой взгляд, записки «Промельк Беллы» Бориса Мессерера, овдовевшего, потерянного, как слепой толкающегося в двери, которые уже навек закрыты. Это документ не только исключительной преданности и любви мужчины, сохранившего каждую мелочь, подробность жизни жены и кумира, но и уникальная информация о годах, прожитых необыкновенной личностью.
Отдельная тема – переписка Беллы Ахмадулиной и Бориса Мессерера с Василием и Майей Аксеновыми. Она уникальна еще и тем, что осуществлялась «с оказией». Надо напомнить, что почтовая переписка с Америкой для советских людей была полузапретной, а на практике – немыслимой. В обывательском сознании масс – чем-то вроде шпионского донесения. За что родное государство имеет полное право покарать тебя со всей пролетарской жестокостью. Письма Беллы и Аксенова доставляли через океан иностранные граждане, американцы.
Сейчас, читая их, пыталась для себя определить, что же такое ностальгия. Оказалось, этот порой смертельный недуг имеет совершенно разные формы. У кого-то после возникает тоска по родным местам, у других – по близким людям, у третьих это невозможность приспособиться к образу жизни и привычкам людей иной цивилизации, культуры, иной шкалы ценностей. Но в случае Беллы Ахмадулиной и Василия Аксенова отчетливо и пронзительно проступает совершенно иной род ностальгии. Я бы обозначила его как непереносимую утрату общения. Проблема понимаемости, способности собеседника разделить твои чувства и мысли стала основной нитью переписки двух уникальных писателей, разделенных океаном. К тому же, как казалось сначала, разделенных навсегда.
Почти в каждом письме – боль разрушенных связей, чувство невозможности увидеться – как крик о помощи. Особенно у Беллы. Возникает ощущение, что для нее с вынужденным отъездом и высылкой близких людей что-то разрушается в ней самой. С каждым отъездом отпадает кусок того, что составляет полноту ее жизни. Каждый повод: поздравление ли с Новым годом, прочитанные Васей стихи Беллы, прочитанные Беллой его рассказы – вызывал поток ощущений, воспоминаний и неприкаянности от разрыва друг с другом. Десятки событий, впечатлений от новых знакомств, новостей вызывают желание поделиться, разделить их друг с другом.
«Как описать все не в художестве, а в письме, заменяющем все, что отнято: видеться, болтать, говорить и оговариваться, или надо всегда писать письмо вам, я пробовала, но письму больше, чем художеству, нужна явь и достижимость.
Боря забыл в Москве мои новые стихи – если до отъезда Рэя не успею передать ему, – как-нибудь передам.
Любимые мои и наши! Простите сбивчивость моих речей, моя мысль о вас – постоянное занятие мое, но с чего начать, чем кончить – не знаю.
Целую вас. Белла».
Белла всегда была верным другом. Андрей назвал ее «божественный кореш» в известных всем стихах:
