Я долго после кончины Андрея не могла туда вернуться, а когда вернулась, то «все былое в уснувшем сердце ожило». Все казалось знакомым: каждый куст, каждый уголок моря, бассейна, запахи, висящие в воздухе, опоенный соленой водой берег и необыкновенная природа. Быть может, сильнейшие впечатления: любовь и ощущение счастья – мы испытывали, когда возвращались сюда, чтобы сделать перерыв в бешеном верчении между людьми, Андрюшиными выступлениями, моими попытками всюду успеть и, конечно, насладиться страстью, которая так долго держалась в нашей совместной жизни, длившейся 46 лет. Остров Крит сросся с ощущением, которое перекрыло все и которое уже никогда не забыть. Я много раз вспоминала, как я стою на берегу моря, вижу бегущих людей, которые кричат мне: «Ваш муж тонет».
Немыслимой красоты побережье, утро сказочное. Мы пошли купаться. Был солнечный ослепительный день, часов десять-одиннадцать утра. Андрей был прекрасный пловец, кстати, я его выучила плаванию еще в Крыму. Он очень хорошо, силово, со взмахами, не кролем, не дыша в воде, как я, предположим, и кролем, и брасом дилетантским плаваю, а он плавал саженками и брасом всегда, и очень далеко, всегда намного меня обгоняя.
Вот он уплыл, а я остановилась на пляже. Обычно мы вдвоем плавали, а потом разбегались в море, кто каким темпом и как угодно хочет. Я осталась на берегу, потому что обнаружила, что в моем купальнике полетела бретелька. Вот эту бретельку с помощью какой-то булавки, обнаруженной мной в платьице или в блузке, я приспосабливала.
С удивлением вижу бегущих ко мне людей, кто-то кричит: «Ваш муж тонет!» О чем это они? Он так классно плавает, а на море полный штиль. Но все же, не раздумывая, бросаюсь в воду, доплываю до Андрея. О боже! Он странно кружится, как жук с поврежденным крылом. С его телом что-то случилось. Я обхватываю его за шею, толкаю, тяжело обмякшего, к берегу. Откуда берутся силы? Но вот мы благополучно выходим на берег, смеемся напоказ зевакам, ждущим нас. Подумаешь! Бывает с каждым, нечто вроде курьеза. Наконец добираемся до номера, слава богу, все вроде бы прошло. Видно, это был спазм, конвульсия. Мы уверены, что завтра все образуется.
Уже там, где было мелко, он встал на ноги, он меня обнял, и мы полуулыбающиеся выходили на берег, где стояла плотная стайка людей, которые уже знали, что тонет Вознесенский, и наблюдали, как за замечательным шоу, мои героические попытки его вытащить. Когда мы вышли, он улыбался и я, они безмолвно стояли, с ужасом глядя на нас, на эту пару, как на «калик перехожих». Я им говорю: «Господи, да он пошутил». Никто мне не поверил, но моментально отскочили дополнительные вопросы, желание нам помогать. И мы спокойненько, медленно, без всяких проблем дошли до номера.
Когда мы дошли до номера, у меня волосы были мокрые от ужаса, от того, что я испытала, когда его тащила. А он был очень спокоен, он сказал мне: «Все прошло». Я говорю: «Ты уверен?» И он мне показывает, что руки, ноги – все цело, и он ходит. Но ничего не прошло, ничего. Он больше с этого момента не смог плавать. Он никогда с этого момента не был прежним.
Вот с этого летнего дня начинаю отсчет того, что называется его смертельной болезнью, которую впоследствии диагностировали как Паркинсон, и одновременно диагностировали, что эта форма нетипичная для данной болезни и что вылечить ее не могут, а могут только продлевать, останавливать, облегчать состояние.
Но тогда не было вообще никаких признаков того, что что-то случилось непоправимое. Мне звонит Лена, Лена Горбунова, или Лена Горбунова-Березовская, которая была последней фактической женой Бориса Березовского, хотя они не были зарегистрированы. Я говорю с Леной по телефону, и она говорит: «Что-то у вас, Зоя Борисовна, голос сегодня какой-то не такой». А он у меня всегда слегка азартный, слегка на подъеме, если только я не устала сильно. И ей говорю, думая, что она как раз тот человек, которому можно довериться, она никогда ничего никому не рассказывала, молчаливый человек, и я ей говорю, что у меня странная история произошла.
Она спросила: какая история? Ей не понравилось, что я сказала «странная» и что я этим огорчена. Надо сказать, что она кидалась на помощь всегда, особенно в делах искусства или людей искусства. И я ей рассказываю эту историю, что какая-то странная вещь, но вроде не повторилось, ничего нет, но я не могу из головы выбросить этот случай в воде. И с одной стороны, Андрей абсолютно категорически отказывается на эту тему говорить и вспоминать, а с другой стороны, конечно, я хочу его показать или под предлогом диспансеризации обследовать, чтобы я поняла, почему это могло быть и не может ли это повторяться. «Только я вас прошу, – я сказала, – я вам это рассказываю с одним условием, что вы не скажете Борису Абрамовичу». Она сказала: «Ну что вы, Зоя. Конечно, если вы просите, нет».
