А вот ее стихотворение 1965 года:
Белла ушла через полгода после Андрея. Мы с Борисом приходим к ним на кладбище. Вначале к Андрею, потом к ней. Они лежат в двадцати метрах друг от друга. Чтобы Белла призналась в том, что на нее кто-то может влиять, или что она с кем-то связана, или что кто-либо может стоять выше ее, должны были возникнуть определенные чувства. Слава богу, что ей повезло в конце жизни иметь такого спутника, который ее понимал и обожал, но и ограничивал в чем-то, потому что ему сложно было перенести эту вольность. И она его любила, и она ему посвятила и стихи, и отношения, и вообще свою неразлучность.
Я ощущала свой долг перед ним болеющим, отчаянным, когда не действовали уже лекарства, когда он не мог подняться наверх по лестнице в доме, которую он назвал созданием неумелой архитекторши. Я расскажу о том, каким символом стала новая лестница в нашей старой разрушенной даче, доставшейся нам от скончавшегося Федина.
Когда мы жили еще в подвальной части этого дома[38], Нина Константиновна, внучка Федина, которая имела право еще несколько лет жить в этой даче, пришла в Литфонд и сказала от имени Федина: у них все время болела совесть, что такие два человека (о Вознесенском, конечно, шла речь в большей степени) живут в сгоревшем подвале на другой улице, оба будучи формально членами Союза писателей столько лет (мы были лишены членства из-за крика Хрущева), что она хочет написать заявление от себя и от покойного Федина и передает право жить там нам. И приписала, что мы оба интеллигентные люди, которые ничего не изменят и не перестроят, будут хранить их дом, как музей. Сама она переехала к Навашиным, а его жена – Крандиевская, талантливый художник, нарисовала потом мой портрет, который впоследствии мой сын выкупил за очень большую сумму и подарил мне на юбилей. Портрет до сих пор висит у меня в доме на даче. Навашин был ученым, академиком. Они были очень рады Нине Константиновне, с которой дружили, и отдали ей часть своей дачи. В свое время часть им отдали Ивановы, часть Лиля Брик и Катанян.
Когда мы поселились в доме, там все плохо работало. На этой дивной даче если открывали один кран, то в другом месте вода уже течь не будет. Беспрерывное отключение света. Один раз замерзли и взорвались все трубы и погубили половину архива. Но мы ничего не меняли, но вот когда Андрей заболел, встал вопрос, что нам делать. Он уже не мог подниматься по нашей крутой лестнице. Один раз это даже чуть не закончилось трагедией.
У нас была сиделка, которая жила в соседней комнате, гостевой, у него за стеной. Она заснула, не услышала, как он ее звал своим уже тихим голосом, не услышала и колокольчика. И он решил, что может встать сам и пройти два шага в туалет. Он рухнул, причем таким страшным образом, что с лестницы упал, пробив головой окно. Все было в осколках и крови. Позже из его головы вынули 30 осколков. Немедленно вызвали «скорую», потом я его возила на перевязки. Тогда встал вопрос, как он дальше будет преодолевать эту лестницу. Или как водить его, потому что вдвоем по ней идти тоже почти невозможно – очень узкая и крутая. И я начала ночи напролет думать, как мне быть.
Я перебрала, по моему мнению, все варианты и отмела их. Лифт при наших частых отключениях электричества может просто повиснуть с Андреем внутри. Фуникулер – технически невозможно. Я поняла, что есть только один выход – выстроить внешнюю лестницу. Пологую, с площадками, на которых можно отдыхать, и довольно широкую, чтобы его можно было водить по ней, когда меня нет дома. Я заплатила довольно много, потому что сроки были сжатые: состояние болезни ухудшалось. И появилась лестница. Андрей мне сразу сказал, что мы выкрасим ее в синий цвет. Она была очень яркая, сияла на солнце звездными вспышками. И последнее стихотворение было посвящено этой лестнице.
