Андрей угасал на глазах, с каждым днем его способности становились все слабее. Пропал голос, потом слух. Не могу сказать, сколько нервных заболеваний у меня образовалось за время его болезни. Невозможно было наблюдать его страдания, понимать, что ты бессилен, что конец неизбежен, но эта лестница продлила ему жизнь и творчество. Я ему много раз предлагала переехать вниз, но безрезультатно. Наверху его держало его стремление к независимости, любовь к панораме переделкинской с видом на дачу Пастернака – «Жизнь прожить не поле перейти», и на аллею, посаженную Афиногеновым. Весь этот пейзаж – это была его аура, которая являлась его продолжением.
Я возила его на жюри «Триумфа». Многие меня осуждали, говорили, что я его мучаю. Но видели бы они, как он страдал, когда я его оставляла. Ему нужно было доказательство того, что он живой, мыслящий человек. Он писал стихи и сохранял сознание до самой последней минуты. Последние его стихи о том, что мы оба падаем, обняв мой крест. И самые последние – «не отчаивайся, все наладится». И он так долго остывал, что я думала, что его верну. Вскрытие показало, что все остановилось одновременно и не подлежало оживлению.
Может быть, поэтому у меня было такое острое восприятие, когда в книге Игоря Николаевича Вирабова упоминалась лестница. При довольно большом количестве мелких ошибок и истолкований появлялась зеленая лестница. Она ни при каких обстоятельствах не могла быть зеленой. Только синей – вслед за Заболоцким и Пастернаком. Мы долго искали именно эту краску, которая переливалась на свету перламутром.
Вот уже десять лет живу с осознанием неизлечимой болезни Андрея. В любой момент он может упасть – на асфальте, в туалете, на лестнице, на чьей-то презентации – при большом скоплении людей. Сегодня голова Вознесенского – это карта его падений.
Как привыкнуть к ночным вызовам «скорой», когда хирург наскоро латает его плечи, шею, вынимая осколки стекла изо лба. При падениях Андрея я неистово кричу (рефлекс), а он сам, не постигая случившегося, сердито одергивает меня: «Ну что ты кричишь, я же не очень разбился?» Увы, так будет продолжаться и дальше, способов излечения его болезни еще не придумали. Этот проклятый Паркинсон, пусть даже нетипичный, исследуется во всем мире, сегодня пытаются вводить капсулу в пораженный участок мозга с допамином, и кто знает, быть может, мы дождемся, когда эту болезнь вычеркнут из перечня смертельных.
А пока, все десять лет, ежедневный труд, усилия многих людей, мужественное терпение в преодолении немощи и боли у Андрея, и моя мольба, как у Высоцкого: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…» Нынешний итог: не работает левая рука в результате тяжелейшего ночного падения в больнице, когда Андрей пролежал какое-то время на холодном полу, не дождавшись помощи; катастрофически быстро исчезает голос, все труднее вставание и передвижение. Есть и замедленность реакций, сосредоточенная попытка понять смысл вопроса, прежде чем ответить.
Но сквозь все это в полном противоречии с реальной ситуацией – мы счастливы! Оказывается, полнота жизни определяется разными критериями, жизнь духовная может перекрывать ограниченность жизни физической. В общем, мы стараемся существовать по привычному распорядку. Зима, насыщенная творческими планами, настраивает на одиночество, и Андрей уединяется на даче в Переделкине, на верхнем этаже, откуда видно заснеженное поле и по нему бегущий заяц, рисующий причудливый серпантин. Поле создает ощущение бесконечности пространства и бытия. А потом наступает лето, все на участке благоухает, искрится капельками дождя на нашем развесистом дубе и кустах можжевельника. Где-то в сентябре-октябре мы все же выбираемся в дальние страны на море. Этой поры Андрей ждет весь год, море – его любовь, страсть и вечное напоминание о случившемся.
А началось все в 1996-м. Мы на Крите. Самые вкусные апельсины в Греции. Впрочем, как и оливковое масло. У меня часто какое-то место, страна, город западают в память чем-то очень малозначительным, обычным случаем, встреченным человеком. Это такое чувственное восприятие жизни. И остров Крит, как бы самостоятельно существующий от Греции, но кажущийся единым с материком и страной, всегда будет связан с тем, что там случилось.
