Я спросила Андрея, что он еще хочет сказать, кроме отпора Прокофьеву. Он ответил, что прочитает стихи: «Я не оратор и не полемист, меня настоятельно просили выступить, и я выступлю в роли поэта». Андрей нервничал, но в общем было и некоторое предощущение легкого скандала, его всегдашнее стремление выйти за очерченные границы дозволенного.
– Что он кричал? – спросила я Завадского. Он замахал руками:
– Не спрашивайте, не спрашивайте! Это невозможно повторить, поверить в это. Он пытался уничтожить его и грозил изгнанием из страны!
Весь тот день я только и слышала о скандале в Кремле.
Что произошло, запечатлено в сотнях телесюжетов, подробнейше описано в воспоминаниях современников, в протоколах. В 2003 году нам подарили рассекреченную пленку из архивов КГБ, ее извлек известный фотограф, принимавший участие в этих встречах как корреспондент.
То, что мы увидели на экране, сегодня кажется невероятным. Один наш близкий знакомый был потрясен: «Мы думали: ну что-то там было, ну покричал бесноватый, подумаешь, это только реклама! Они же после этого ездили по заграницам, выпускали книги, какие там гонения? А теперь оказалось, что это попытка уничтожения, это как танк, который чудом не раздавил их. Конечно, повезло, что сталинское время уже не могло вернуться… Хотя кто знает?»
Началась эта история с того, что писательница Ванда Василевская передала жалобу «польских товарищей» на интервью Василия Аксенова и Андрея Вознесенского польской газете «Политика». Дескать, они посмели утверждать, что «социалистический реализм – не главный и не единственный метод советского искусства, что в Советской стране существует много других, более ярких и современных стилей и течений». Закончила Василевская, как опытный демагог: дескать, подрывают основы соцреализма, огульно и оскорбительно сбрасывают со счетов имена больших советских писателей, противопоставляют поколения, а им, польским коммунистам, очень трудно противостоять враждебному влиянию подобных гостей, которые мешают ее соотечественникам «строить социализм, выполняя свою историческую миссию».
Хрущев немедленно взъярился, вызвал к трибуне Вознесенского.
Андрей вышел, произнес первую фразу:
– Это высокая трибуна, и я буду говорить правду. Как и мой любимый поэт, мой учитель Владимир Маяковский, я не член Коммунистической партии…
Истошный крик Хрущева прервал его выступление:
– Это не доблесть!.. Это не доблесть, товарищ Вознесенский. Почему вы афишируете, что вы не член партии? А я горжусь тем, что я член партии, и умру членом партии! (Бурные аплодисменты пять минут.)
Хрущев (передразнивая):
– «Я не член партии». Сотрем! Сотрем! Он не член! Бороться так бороться! Мы можем бороться! У нас есть порох! Вы представляете наш народ или вы позорите наш народ?.. Мы никогда не дадим врагам воли. Никогда!!! Никогда!!! (Аплодисменты.) Ишь ты какой, понимаете! «Я не член партии!» Ишь ты какой! Он нам хочет какую-то партию беспартийных создать. Нет, ты – член партии. Только не той партии, в которой я состою. Товарищи, это вопрос борьбы исторической, поэтому здесь, знаете, либерализму нет места, господин Вознесенский… Как сказала Ванда Львовна, это клевета на партию. Нет, довольно! Можете сказать, что теперь уже не оттепель и не заморозки, а морозы. Да, для таких будут самые жестокие морозы! (Продолжительные аплодисменты.) Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке!
Позади поэта, тесно сомкнувшись вокруг генсека, сидело все политбюро: Шелепин, Козлов, Семичастный, Молотов и т. д. и т. п. Ошеломленный поэт, не оборачиваясь, пытается что-то ответить, быть может, просто продолжать, но крик стоит непрерывный. «Господин Вознесенский, вон из нашей страны, вон!»
Поэт роняет стакан с водой, все еще пытаясь возразить. Меня всегда поражало, что, в отличие от многих и многих людей, подвергавшихся публичной порке, Андрей не лепетал: «Я не так выразился», «Извините, не подумал», «Я не то хотел сказать» и т. д. и т. п. Его фанатическая вера в собственное слово, его убежденность, что стихи могут все, заставили его твердить только одно: «Дайте мне договорить». Ему казалось, если его выслушают до конца, все полностью изменится. Однако с каждым его новым словом ярость зала только усиливалась.
Когда Андрей сошел с трибуны и медленно, неуверенно пересекал сцену, Хрущев вдруг протянул ему руку и сказал: «Ну ладно, идите работайте».
Что это значило? Очередное проявление его противоречивости?
Потом я не раз задумывалась: что за феномен такой был – Хрущев?
Сталин был очень тихий, не медийный, бесшумный человек. Он мог сказать своим помощникам только: «Присмотритесь к этому человеку», – и все, и того уже пытали, расстреливали.
