Левон Бадалян – наш бесценный друг. Сколько раз я просила Левона проконсультировать моих знакомых, и он никогда не отказывал. Широкую огласку получила реанимация Высоцкого, о чем многие узнали из стихов Андрея «Оптимистический реквием», посвященных Володе. Однажды, после звонка Эстер – жены Валентина Катаева, я попросила Левона приехать в Переделкино к семидесятилетнему классику. Бадалян помог ему, подобрав лекарственные растения, урегулировавшие память и тотальную бессонницу Валентина Петровича. Через несколько лет пришлось вызывать Левона и к Василию Аксенову. Диагноз был суровый. «Если он не прекратит потреблять алкоголь, начнется разрушение мозга», – сказал Левон. Я позвонила Кире, тогдашней жене Аксенова, слово в слово повторила. А Бадалян добавил: «Если он не остановится, его мозг будет работать хуже, чем у Федина». На той стороне трубки замолчали, затем раздался крик Киры: «Ой, Вася теряет сознание!» Оказалось, Аксенов взял параллельную трубку и, услышав, упал в обморок. Но результат того стоил. Никогда впоследствии он не пил крепких напитков. Максимум – позволял на празднествах бокал красного или белого вина.
Андрею в клинике Бадаляна оказали первую помощь, кто-то довез его до Переделкина. Вечером Левон позвонил: «Большая потеря крови, сильнейшее сотрясение мозга». На другой день подъехал, осмотрел Андрея, предупредил меня: «Постельный режим минимум три недели, пусть не вздумает подниматься. Имей в виду, Андрей спасся чудом, лобовой удар. Если бы не меховая шапка на нем, мозги вылетели бы наружу».
Андрей выскочил из дома через три дня.
«Я себя прекрасно чувствую, – обняв меня, заявил, уже одетый, – голова не кружится, не тошнит. Едва заметная слабость, но я же на машине».
Он буквально вырвался из моих рук и помчался в журнал вычитывать верстку. Как часто теперь я вспоминаю слова Бадаляна о чудесном спасении Андрея и о том, что три недели необходим был постельный режим. Некоторое время спустя Андрей написал стихи о шапке, которая спасла ему жизнь.
Никогда не уйдет из памяти тот день… Юбилей Геннадия Хазанова, ко мне, продираясь сквозь гостей, быстрыми шагами подошел юбиляр, лицо непроницаемое, прошептал: «Зоя, бегите скорее, там, – он показал на соседний зал, – Андрей упал, мы не можем его поднять». Это было году в 2000-м. Андрей еще мог самостоятельно передвигаться, выходил на сцену, ездил на съемки, выставлял свои видеомы в разных странах, были выставки в Нью-Йорке, Париже, Берлине и у нас – в Музее изобразительных искусств. Потом, после этого дня, падения участились, и поездки стали сокращаться.
За это десятилетие мы перебывали во многих клиниках Москвы, и всюду чуть-чуть притормаживали течение болезни. Лекарственная терапия, массажи, ортопедия, режим во всем, питание, прогулки, сон. Впервые точку в наших метаниях поставили в Институте Бурденко. Пользуясь давним знакомством с академиком Александром Николаевичем Коноваловым, нейрохирургом с мировым именем, мы приехали к нему. Тогдашний Коновалов был молод, подвижен, модно одет, привлекал всеобщее внимание. Скажу так: жене его, ныне покойной, приходилось нелегко. Сегодня Александр Николаевич, поседевший, с ярко прочерченными морщинами на загорелом лице, перенесший тяжелое заболевание, по-прежнему привлекателен, благороден – это природный аристократизм. И при этом ежедневный каторжный труд хирурга, операции на мозге. Однажды я спросила его:
– Как вы можете после перенесенной личной беды, болезни делать по пять сложнейших операций в день?
– Во время их я выздоравливаю, – ответил он. – Только это меня и спасает.
Я часто слышала такое от людей выдающихся. Уже тяжелобольной, перенесший несколько операций на сердце, Петр Наумович Фоменко, попадая в больницу с приступом и выходя из нее, кидался в театр и репетировал весь день, а иногда и часть ночи. Объяснял мне: если останется дома, заболеет еще сильнее, он чувствует себя хорошо только на репетициях.
Каталина, жена Юрия Петровича Любимова, продлившая его творческую жизнь на десятилетия, в 90-е годы говорила: «Юрий сидит в театре по многу часов, говорит, что без этого не может. Если он в какой-то день не идет в театр, этот день превращается для него в пытку».
Александр Николаевич созвал консилиум. И впервые объяснил причины падения Андрея, природу его недуга. Увы, это болезнь Паркинсона. Да, не было типичного сильного дрожания рук или губ, он не терял сознания при падениях, не было и угасания интеллекта. Но все крупные специалисты сошлись на том, что это нетипичная форма этой роковой болезни, которая настигла Михаила Ульянова, папу римского, Мохаммеда Али. Типичными были только падения. Они, по словам Коновалова, случаются в результате совершенно неожиданных пробежек вперед или назад (пропульсия и ретропульсия), когда больной бежит, не в силах остановиться, и разбивается о первое же препятствие на пути.
