Разумеется, я никогда не вмешиваюсь, кроме тех случаев, когда первая читаю, что он написал, и он просит высказать свое мнение. Иногда воплю со страшной силой, если вижу, что он всуе острым словцом может сразить человека наповал, уничтожить его семью. Потому что в этот момент он думает только о парадоксах жизни, но не всегда понимает, что слово может быть смертельным.
И еще в интервью есть ответы на такие вопросы, которые он сейчас бы не повторил. Например, Дима спрашивает, что будет с нашей страной, и Андрей отвечает: «Ничего не изменится, так будет еще очень долго».
Другое воспоминание, связанное тоже с пляжем на Крите. Был очень жаркий день, и море прогрелось до 27 градусов. Я не люблю теплого моря, мне это кажется каким-то извращением природы, море должно быть прохладным, соленым, но только не горячим. Горячее море – это лечебная ванна, а я сроду не принимала лечебных ванн и никогда не любила тепла для своего тела.
Мы идем к бассейну Rethymno Beach, где мы бывали много лет подряд. Удивительно расположенный отель. Там нам было абсолютно комфортно, мы полюбили это место и никогда не уставали туда возвращаться: огромный бассейн, лежаки в тени деревьев, столики вокруг, крытый ресторан, персонал, заботящийся о постояльцах. Метрах в пяти от нас расположилась семья, мать и девочка. И эта девочка все время поглядывала на нас с Андреем, наблюдала, как я плаваю. Я не могу без плавания, вода – это моя стихия.
И вот мы сидим, чуть приоткрыв ноги и плечи для солнечных лучей, и девчушка подходит ко мне и с такой нежностью и сочувствием наклоняется и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, чем болен ваш дедушка?» У меня было ощущение, что мне на голову что-то упало. Я не могла поверить, чтобы Андрея назвали моим дедушкой. Я ответила, что он не мой дедушка, он просто сейчас болеет, но у него болезнь, которая пройдет. Но почему-то вопрос той девчушки застрял во мне навсегда.
Какая несправедливость судьбы! Я, которая старше Андрея на 9 лет, которой всегда предрекали перед замужеством, что я буду уже глубокой старухой под 60, когда он еще будет молодым мужчиной! И вот вдруг наступает момент, когда его могут принять за человека старше меня. Я была настолько расстроена и обижена, что это невозможно передать словами. Это второе впечатление сидело почти так же глубоко во мне, как его первые признаки болезни, и моментально всплывало при слове Крит.
Подлечившись в Германии, вернувшись домой, Андрей счел себя достаточно здоровым и сильным, чтобы уезжать и работать в мастерской архитектора Михаила Крихели, давнего друга. Пропускал обеды и ужины, а порой даже забывал принять лекарство. Никакие мои усилия, попытки запрещать, напоминать не приносили результата. Андрея нельзя было остановить, невозможно. Все, что касалось поэзии, творчества, не обсуждалось, если он решил ехать, то его не отговорить. Я становилась врагом номер один на пути его поэзии.
Это типичная дилемма высокоодаренных людей: творчество – или здоровье. Это тиски альтернативы: служение таланту – или выживание. Так сгорели Высоцкий, Даль, Миронов, Абдулов, перечислить всех невозможно.
С Андреем проблема оказалась еще сложнее: его болезнь, необходимость круглосуточного наблюдения за ним полностью противоречили его свободолюбивому характеру. В течение нашей 46-летней совместной жизни он всегда имел возможность быть в полном одиночестве, чтобы писать, думать, сосредоточиться. Теперь оно исключалось. Кончилась свобода, кончились долгие одиночные прогулки, но рефлекс свободного одиночества вытравить невозможно. Он всегда стремился быть один, всегда хотел все делать сам.
Раньше, если вдруг пришла в голову какая-то мысль, он немедленно приступал к ее реализации; если получал информацию о каком-то событии, интересном и важном, мчался, чтобы участвовать, читать стихи, сниматься на ТВ. Я ему часто говорила: подожди, надо бы подумать, чтобы глубже осмыслить… но это было не в его характере. Его жизнь укорачивала, съедал стресс от невозможности реализовать придуманное.
Переполненность воображения, энергетики, характера не может реализоваться, так как боль и скованность перекрывают все импульсы. А переутомление все усиливается. Сейчас, когда он так тяжко болен, за столом ощущается неумение ждать. Я накрываю на стол, потом ставлю закуску или заранее десерт, уже через несколько минут все сметено, он не может дождаться, пока на смену первому придет второе, десерт, он хватает первый попавшийся кусок. Мне кажется, что это свойство стало одной из форм его сегодняшней болезни. К видимым признакам ее добавилась усугубляющаяся резкая, толчками ходьба, невозможность двигаться плавно и, как я уже говорила, снижение тембра и качества голоса. И – все пережитое прежде. Самые трагические моменты – смерть близких. Примириться с тем, что люди уходят, исчезают из поля его жизни, он никогда не мог.
Беспощадные дни – смерть матери, Антонины Сергеевны, в девичестве Пастушихиной.
