Сколько таких падений, травм, кровотечений было после столкновений с батареей, лестничными перилами, оградой, забором или деревом. О, сколько раз на протяжении десяти лет я видела его лежащим на полу, в луже крови. Этот кошмар, его лицо, залитое кровью, приходит ко мне во снах чуть не каждую ночь, и я уже не отличала ночной бред от яви, приснившуюся машину «скорой помощи», врача – от случившегося взаправду.
Когда врачи говорят, что это неизлечимо, я не могу верить им до конца: ведь болезнь длится уже десять лет, и кто знает, может быть, нам удастся остановить ее, есть надежда, что изобретут что-то новое, медицина развивается, и надо бороться.
Но пока увы… Я слежу за информацией об исследованиях, за экспериментами со стволовыми клетками, мне хочется верить, что мы дождемся открытий ученых. Ежедневная мольба только о том, чтобы не случилось ухудшения, тяжелых травм, которые могут оборвать и усилия, и надежды.
Что же делать? Каждые четыре часа Андрей принимает набор лекарств (без них его может парализовать, как больного диабетом может убить отсутствие инсулина). Мы живем в жестком режиме: обязательные часовые прогулки, диета и – дежурство сиделки по ночам. Самые тяжелые падения происходят чаще всего ночью, по одной и той же схеме. Андрею внезапно нужно встать – естественно, он не может удержаться на ногах, падает навзничь. Ночью, когда не найдешь никого вокруг, не дозвонишься сразу до городской скорой.
Это было начало. Потом было множество клиник, невропатологов, мучительные периоды заживления травм, волочащаяся левая нога, исчезающий голос… И все равно были стихи.
Пройдя через круг консультаций, уже после Коновалова, мы начали лечиться в Швейцарии, в Лозанне, в клинике «Сесиль». Андрей полюбил главного специалиста по неврологии доктора Ферерра. В его кабинете нас встречал старый шарпей – любимая собачья порода Андрея. Когда мы входили, пес с трудом поднимался, подходил и облизывал нас. Сначала Андрея, потом меня. Сам доктор, седой, стройный, был похож на гончую. Вытянутый вверх, с породистым нервным лицом, ухоженной шевелюрой, в рубахе модного покроя – очень спортивный, аристократичный. Андрей подружился с ним после того, как тот показал ему свои компьютерные картины, озаренные поэзией, метафоричностью. Острый взаимный интерес навеял стихи, посвященные доктору Ферерру.
Мы полюбили Лозанну, Женевское озеро – ослепительное, как холодная красавица без возраста, с лебедями и прозрачным до неправдоподобия воздухом. Там были у Андрея заветные места, там по утрам в густой аллее, ведущей к озеру, ему хорошо писалось. Мы сидели подолгу на скамейке, посреди ярких цветов, в окружении влюбленных парочек, мимо нас по гравию мчались велосипедисты. Потом я закупала на местном деревенском рыночке творог, сыры, свежую рыбу, и мы шли на ланч в ресторанчик у воды, под открытым небом.
Был и такой случай: докторам не понравилось электрокардиограмма Андрея, поднялась легкая паника, его направили в соседний городок, где была новая, ультрасовременная аппаратура, исследующая сердце. Это исследование предшествует операции или шунтированию, его назначают после того, как хирург принимает решение о необходимости расширить сердце. Там нам довелось испытать легкое негодование…
Представим себе: восемь утра, на голодный желудок нас с Андреем помещают в соседнюю комнату ожидания, где он лежит, раздетый, голодный, и ровно час никто не появляется. Я начинаю бить тревогу, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто бы объяснил мне, не забыли ли они про больного. Мне спокойно объясняют, что исследование отложено, поскольку нужно пропустить двух больных, нуждающихся в экстренной помощи. Я предлагаю хотя бы одеть Андрея, укрыть, он дрожит, и боль нестерпимая.
Когда прошло еще полчаса, я осознала: будет диагноз лучше или хуже, но то, что он заболеет, – это точно. Я сказала: если в ближайшие пятнадцать минут Андрея не повезут на исследование, мы одеваемся и уходим. Через пять минут седовласый, благородного, степенного вида пожилой врач перевел Андрея в другую комнату, усадил меня у телевизора и сказал, что начинает исследование, которое я могу наблюдать на экране. Каково же было потрясение всех окружающих, когда этот седой дядечка (дай бог ему здоровья) приостановил всю подготовку, сказав: «Ему операция не нужна. Просвет аорты должен быть менее пятидесяти процентов, обычно тридцать-сорок – тогда необходимо немедленное хирургическое вмешательство. У нашего пациента просвет более шестидесяти процентов, операция может никогда не понадобиться. Ourevour».
Итак, после двух часов сидения в предбаннике и пятнадцати минут в операционной мы удалились с ликующими лицами, позабыв ворчание и недовольство. Мы не могли не оценить смелость и добросовестный профессионализм человека, не захотевшего нарушить клятву Гиппократа даже тогда, когда уже было потрачено время и на исследование и на подготовку к операции.
