Потом это аукалось мне много лет. Все считали, что только я могу уговорить Евгения Кисина дать концерт в России. Андрон Кончаловский – главный режиссер грандиозных празднеств, посвященных 850-летию Москвы, попросил меня связаться с Кисиным: не сможет ли он дать концерт на Красной площади? Женя прилетел, сыграл Первый концерт Чайковского. В холодную осеннюю ночь, под промозглым дождем. У него коченели пальцы, когда он играл на рояле. Я с ужасом думала, что же будет, если он простудит руки…
А вот другая история.
Во втором фестивале Дни «Триумфа» в Париже в 1998 году участвовал ансамбль Игоря Моисеева и сам Игорь Александрович. Это был удивительный человек, обладавший потрясающей харизмой, он дожил до 101 года, при этом сохранил моложавость, живость движений, прямую спину.
Моисеев приехал в Париж, все билеты проданы. Накануне у них репетиция, я сижу в гостинице. Раздается звонок, Игорь Александрович говорит, что концерта не будет. В чем дело?
– Артисты падают! – отвечает он. То есть в этом зале какой-то не тот пол, артистам тяжело, невозможно выступать.
Я хватаю такси и еду туда. Вижу пустой зал и унылого Моисеева. И тут он мне говорит:
– Хватайте своего помощника, и пусть он покупает нам тринадцать бутылок кока-колы.
Я никогда не забуду, как весь его знаменитый коллектив разливал по полу эту колу. В итоге концерт состоялся, и, как всегда, с огромным, ошеломляющим успехом. Хотя сам Моисеев мне потом признался, что все-таки некоторые номера были не настолько хороши, как хотелось бы, – из-за этого несчастного пола.
Один из наших «триумфаторов» – Олег Меньшиков. Он высокомерен от самоограничения. Может быть компанейским, до утра гулять с друзьями, но может быть и долго один. Часто, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, он только ждет, как вырваться с какого-то приема, из пространства, от людей, чтобы остаться одному.
Он любит комфорт, любит, чтобы было удобно, все под рукой, радовало глаз, но будет жить в любых плохих условиях, если того требует роль. Снимаясь на маршировке в «Сибирском цирюльнике», он прошел весь маршрут.
Он нетерпелив и терпелив одновременно. Не может долго стоять на месте, сидеть, если уже поел, ничего никогда не носит в руках. Больше, чем телефон, он не любит ничего иметь в руках. Номер его, в котором он жил в Париже, казался нежилым – ничего лишнего, только бокалы, висящая верхняя одежда. Его новая квартира блестит. Здесь аккуратно развешанные пиджаки в длинном шкафу-стенке, вся одежда с иголочки. Может быть, убрался к моему приходу, но не думаю, он во всем такой. Его рубашки всегда свежевыглажены. То же самое книги, диски, кассеты – всё на своих местах, аккуратно, как нарезанный ломтями хлеб.
Но предсказуемость тоже может быть опровергнута: видела его десятки раз в свитере, очень любимом свитере-рубахе с болтающимися длинными рукавами, которые, как у клоуна или работающего с куклами-марионетками артиста, свисали от локтя. Видела в шарфике, который уже десятки раз ношен. Это тогда, когда он замотан, в работе, не удалось выспаться и привести себя в порядок или не было настроения думать о себе.
Он редко бывает невежлив, никогда не может обратиться к другому человеку хамски или фамильярно. К людям старше себя всегда обращается очень корректно, хотя может и вообще не позвонить и не прийти, но это уже другая песня. Но может быть и очень резок в момент, если вы прервали его работу или сунулись с советами. Почти категорически не любит даже близким людям или тем, кому доверяет, объяснять свои поступки или чувства. Нам не дано узнать источники этой нелюбви к публичности человека публичной профессии. Но где-то заложено нежелание объяснять себя и преподносить это объяснение другому. Пускай каждый понимает в меру своей проницательности.
Бывает резким, подчиняюще властным. Как-то спросила его, чувствовал ли он на протяжении своей жизни себя гадким утенком. Смешок изумления и даже растерянно: «Никогда. Я всегда чувствовал себя лидером, ведь лидер – это не тот, кто бежит впереди, а тот, кто других заставляет бежать». Вот это ощущение себя лидером сделало возможным очень непростое подчинение себе непростой труппы из разношерстных актеров из разных театров, молодых и не очень, и то, что он сумел заставить слушать себя и принять его доводы и замысел.
