И это очень яркое приключение, эпизод, на который Андрей Андреевич был очень падок, чувства, испытанные во время этого эпизода, в каком-то сумасшедшинге, непредсказуемости могли завести поэтическое вдохновение Андрея далеко. Очень многое в его поэзии становилось поводом, но не документом. Это надо бы понять его биографам. Как и в истории с Маяковским Лилия потом добавила: «Андрея интересовал феномен запертого поэта, который написал шедевры, и любви женщины, которая его запирает в буквальном смысле. Чуть не еду носили там ему. Пока он не окончит поэму».
Итак, я ворвалась к Андрюшке, с ужасом прочитав «Ташкент». «Измени фамилию. Ну как же ты мог? У него семья. Это была его попутчица или любовная какая-то связь, а ты называешь фамилию, как донос!» Уже было поздно, он это опубликовал, но мое негодование я ему выразила.
Много было, когда истинность фактов, даже компрометирующая человека, его не останавливала. Он мог быть абсолютно несправедливо восхищенным, чрезмерно, а мог человека вычеркнуть за то, что тот не понимал его стихи. Часто задавали вопрос такой: «Он же ездил в типографии, к верстальщику, чего он сидел там до утра? Чтобы увидеть ошибки?»
Белла Ахмадулина разбрасывает стихи, вообще не помня куда, не признавая, что она их писала; полное пренебрежение к своей поэтической деятельности, творчеству и очень большое сознание себя как личности, как человека. И рядом с этим Андрюшка, который отслеживает каждое слово. Когда я его спросила один раз: «Андрюш, ну объясни мне, ну это же унизительно – с наборщиками сидеть смотреть. Ну, поправил он строку или не поправил». На что он мне ответил: «Я ничего с собой поделать не могу. Моя душа и мозг в том месте, где это набирают. Ты пойми, когда они отрезают строчку, у меня такая боль душевная, как будто отрезают мой палец. Для меня мои строчки – это мои пальцы. Я физически испытываю такие мучения, что я хотел сказать так».
В стихах, которые он мне посвящал, начиная от «Озы», как бы по дорожкам, проглядывали его чувства ко мне, моя жизнь. Он вообще очень долго считал, когда мы поженились, что все, что он пишет, это обо мне, и унизительно посвящать мне что-то одно, как будто все остальное не мое. Вот такой была его безразмерность любви и всепоглощенность мною. Поэтому его отношения с другими я не брала во внимание, они меня не задевали. Я всегда исходила только из того, как он ко мне относился. Поскольку он ко мне относился неустанно, всегда на одном уровне, очевидно были увлечения, я их видела, знала, он мог часто мне об этом шуточно говорить или не говорить вообще, не принимая это во внимание. Поэтому всё это и были увлечения. И его желание, и его понимание, что выше поэзии не может быть ничья судьба, какое имеет значение, рядом с кем какую строфу продиктовало ему его озарение. И поэтому ему очень близок был Пастернак, у которого такое же было сознание.
Мы расписывались в Краснопресненском ЗАГСе. Служительница, не поднимая глаз от лежащих перед ней бумаг, без тени сомнения, формальности ради, спросила:
– Берете фамилию мужа?
Я не была готова к такому вопросу, плохо представляла себе, как разводятся и выходят замуж в этом времени и в этом возрасте. Но ответила поспешно, автоматически:
– Нет-нет… я Богуславская…
Служительница, удивленно подняв брови, переспросила:
– Вы твердо решили оставить свою фамилию?
– Да-да, – ответила я.
И только тут, быть может, впервые задумалась о том, как я ухожу в отчаянную новую жизнь, не до конца принятую еще моим сознанием и моей душой, сколько людей отрываю от своей жизни. Андрей не проронил ни слова, хотя для него это тоже было сюрпризом. Но поскольку в этот момент он наконец полностью осуществил то, за что боролся два года, то он не шелохнулся, не возразил, пережидая, чтобы наконец все эти бумаги были подписаны и мы вместе ушли. Не было вокруг ни моих лучших подруг, от которых это я скрыла, не было родителей.
В тот день мы не пошли ни к его родителям, ни к моим, чтобы сообщить о новости. Мы как бы поставили точку на смешанных опасных событиях, сопутствующих неожиданным отношениям, которые возникли между мной и Андреем.
На следующий день ко мне приехала близкая моя подруга Майя Туровская. Узнав, спросила, не веря:
– Что, правда вышла замуж?
– Правда.
– Да ну?! Ну и шутки! – И потребовала: – Покажи паспорт!
Ну, мы были молодыми, и я, смеясь, достала паспорт с жирной печатью, что муж Вознесенский Андрей Андреевич…
Другая моя заветная подруга, Нея Зоркая, лидер нашей пятерки, держала пари, что Вознесенский никогда не женится на мне. И потому Майя повергла ее в шок новостью: «Они поженились».
– Да никогда! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! – ответила Нея.
– Это совершилось.
– Да ладно глупости говорить! Как это?
– Так. Я видела паспорт…
Почему-то никто не верил. Мы всюду появлялись вместе, ездили отдыхать вместе, и окружающие постепенно с этим смирились.
