А началось все с того, что полузнакомый мне Андрей Вознесенский, которого я видела раза четыре в Доме творчества в Переделкине, вышел на трибуну писательского пленума и… Тогда была полемика, страшная драка по поводу повести Бориса Балтера «До свидания, мальчики», вышедшей в «Юности» в 1962 году. Официозная критика устроила разгром, назвала повесть интеллигентской, упаднической. Николай Грибачев выступил со стихотворной отповедью «Нет, мальчики!». А я опубликовала в «Литературной газете» статью-ответ под названием «Да, мальчики!». И вдруг Вознесенский, выступая на том пленуме, сказал: нам нужны такие критики, как Зоя Богуславская, которая написала статью «Да, мальчики!».
Про меня никто никогда ничего такого не говорил, никто никогда не произносил моего имени, не упоминал меня, да еще с такой высокой трибуны. Я была тронута до глубины души, хотя мне было очень неловко, я никогда не любила и не люблю, чтобы обо мне говорили. Никогда я не звонила никому с просьбой прочитать то, что я напечатала, уж не говоря о том, чтобы откликнуться рецензией… Я не заказывала ни одной рецензии даже на книги Андрея…
И вот его уже нет пять лет, и я без него живу с большим знаком вопроса: живу ли я так, как жила до того, или как мне надо бы жить, – мы это не обсуждаем. Я создала фонд его имени, пытаюсь создать музей, увековечить его память. А тогда я была окружена людьми, которых очень любила как друзей, для меня это был образ жизни, Андрей же не понимал и пытался меня отторгнуть от моего образа жизни и от моих друзей. Я не была в его кругу, не имела связей с его друзьями, знакомыми. Впоследствии получилось так, что все мои друзья стали его друзьями. Но вначале они относились к нему очень настороженно, даже враждебно. Долгое время. Даже когда мы стали женаты.
Мои литературные друзья тоже от меня немного отстранились. Я дружила с поэтами Давидом Самойловым, Борисом Слуцким, Евгением Винокуровым, с критиками, литературоведами Бенедиктом Сарновым, Лазарем Лазаревым, Станиславом Рассадиным – блестящими интеллектуалами, знатоками, ценителями классической поэзии, творчества продолжателей ее традиций, таких как Пастернак, Заболоцкий… Для них не очень много значила звездность и звездная жизнь Вознесенского. Для них он был наглым, хулиганистым, они не отрицали его исключительного дарования, но это был не их поэт.
Когда я говорю, что не было ночи, чтобы он не ночевал дома за 46 лет нашего брака, это сущая и точная правда. Наверно, были у него случаи, когда я уезжала в редкие командировки без него. После того как мне стало известно об одном таком случае, я немедленно съехала с квартиры. Владимир Алов сказал: «Боже, какое счастье, что ты бросила этого подонка!» А я завопила как ненормальная: «Никакой он не подонок! Это все ерунда! Дело вовсе не в этом!» Может, он без меня еще лучше жил бы? Но я была для него источник понимания, любви к нему не корыстной, а как к какому-то шедевру природы, который я обязана не повредить, растить, понимать, потому что мне выпало быть любимой им, – вот что было главной составляющей для меня.
В одной из книг о Вознесенском приводятся его слова о том, что он чувствовал после того, как Хрущев орал на него во время встречи с интеллигенцией в Кремле, фактически выгонял из страны. Андрей говорит: больше всего его ранило, что многие близкие отвернулись от него. Не было звонков, приглашений, не было ничего того, что предшествовало этой встрече, когда его всегда окружали друзья-приятели. В людях жил страх, они испугались быть рядом с тем, кого отвергает государство. И только одна женщина не побоялась, подошла утешить его, хотя это было опасно для ее писательского будущего: «В этом сказалась красота ее личности и характера». То есть у Андрея уже тогда было четкое осознание моей верности, надежности во всем.
А вот такая любовь, уже безнадежная, нескончаемая, очень глубокая на самом деле… как откровение… у меня родилась, когда я узнала, что он смертельно болен. И эти пятнадцать лет, что я за ним ухаживала, выхаживала его… это было уже неистовое какое-то отношение к нему.
Я бежала к нему отовсюду, где б ни была, куда бы ни отлучалась. Четырехсерийный телефильм «Андрей и Зоя» начинается с того, что я со съемок, кажется, в ЦДЛ, звоню к нам в Переделкино. Отвечает Леночка, наша домоправительница, которая прошла со мной крестный путь последнего года, она хоронила его, он умер на моих руках, и она стояла рядом. И я спрашиваю: «Ну как вы там?» Леночка отвечает: «Он спрашивает, а Зоечка скоро приедет, а Зоечка скоро приедет?» А я на съемке этого фильма, закупорена вся декорациями, на меня наставлены камеры…
