Леночка повторяет: «Он все время спрашивает, когда вы приедете». И я говорю, что меня тут держат, заслонили какими-то декорациями, меня не выпускают отсюда, но я сейчас все брошу и приеду. Все это есть в кадре, в фильме, так и осталось. Меня не выпускает режиссер Анатолий Малкин, а я уже помчалась домой. Я отовсюду мчалась к нему, старалась ни на час не оставлять его одного. Он был твердо убежден: если я приеду – все наладится. Я и боль сниму, и вообще все будет хорошо.
Поэзия и поэт – непростые вещи, как это ни звучит банально. Живя рядом с Андреем, я понимала, как мучительна иногда его внутренняя жизнь.
Шестидесятые годы – время, когда стихи громко звучали с эстрады. Но «эстрада» – условное определение. Разве можно назвать «эстрадой» стотысячную чашу стадиона в Лужниках? Это уже общественное явление. Более того, уникальное явление, феномен советской жизни и литературы, нигде в мире такого не было.
Я пыталась обозначить это явление, это прилюдное чтение стихов. Это можно назвать молитвой, религией, в каком-то случае пропагандой неких идей или просветительством. Потому что содержание стихов, которые выбирались и читались, во-первых, было отличным от того, что писалось в газетах, пропагандировалось с экранов телевидения; во-вторых, эти стихи резко отличались от того, что называлось официально признанной литературой, внедряемой в умы и сердца со школы.
Стихи, прозвучавшие публично, иногда передавали в интонациях то, что не всегда передавалось текстом. Таким, собственно, был весь спектакль «Антимиры» на Таганке, на который ходили, как на исповедь политическую, как на истолкование, исследование современности, которое не прочитаешь нигде. Это признание, что поэзия – властительница дум поколения, она выражает и отражает настроения, атмосферу 60-х годов, и прежде всего – пьянящее ощущение свободы после сталинской казармы и лагеря, надежду на новую жизнь.
Конечно, на устах у всех были Андрей, Женя, Белла, Булат. Одни, может, из зависти к ним, к их славе, другие, может, искренне говорили, что эстрадная поэзия – это массовая поэзия, она не может быть глубокой, не может быть судьбоносной.
Не могу судить, каков процесс создания стихов, у каждого это настолько индивидуально, что вообще говорить об этом, алгеброй поверять гармонию – дело очень неблагодарное, и мне не под силу. Однако знаю кое-что про Андрея. Считалось, что он без публики жить не может, что ему необходимы аплодисменты, внимание аудитории. Да, он любил публичный успех, но это ведь потом, потом. Это один из конечных результатов. Это уже после главного – после рождения стиха. Выступление с эстрады, чтение – это просто желание и стремление поделиться тем, что написано, возможность поделиться.
Помню, как я разозлилась однажды, когда Андрей отказался выступать! Но «разозлилась» – не то слово, оно не выражает и сотой доли гнева, который бушевал во мне.
Андрею вдруг предложили вечер в Большом зале Консерватории имени Чайковского… И даже не предложили, а настаивали – там были фанаты его поэзии.
Большой зал Консерватории – священное место. Здесь рождалась, звучала музыка, которая сделала в ХХ веке нашу страну страной великих композиторов, там играли музыканты, известные по всему миру.
И вдруг – Андрею предложили вечер поэзии на этой сцене… Я думаю, это был первый вечер поэзии в Большом зале Консерватории… может, в 20-е годы там выступали Маяковский, Пастернак… не знаю. Но в новейшем времени это был первый случай. В этом зале, освященном именами гениев, предлагают творческий вечер тридцатилетнему поэту! Немыслимое предложение.
Мы с Андреем в то время уже очень дружили, и, конечно, я была в курсе всех его дел. Примерно за месяц до вечера Андрей улетел в Ялту. Весной ему всегда писалось, как ни в какое другое время. Порыв улететь, уединиться, отстраниться от всего мне был знаком, близок, притом что я жила совершенно своей жизнью. Он мне регулярно звонил, почти каждодневно, но очень телеграфным стилем: «Милая, как ты? Люблю, целую, скучаю…»
За неделю до вечера звонят мне из консерватории: «Зоя Борисовна, мы беспокоимся, у нас тут аншлаг, все уже давным-давно заказано, но мы не имеем никакой связи с Андреем, мы не знаем, сколько отделений будет, хочет ли он напечатать программки. Мы же должны готовиться к такому вечеру!» Администрация сходит с ума оттого, что тем людям, которым испокон веков положено бывать в консерватории, уже не могут дать билетов. Там происходит какое-то безумие, сродни сенсации. В тот же день звонит Андрей, говорит: «Все в порядке, но… очевидно, мне еще надо три-четыре дня…»
А через эти три-четыре дня я получаю телеграмму, которую запомнила на всю жизнь, потому что у меня едва не случился сердечный приступ: «Милая, прости, ради бога. Приехать не смогу. Цветет миндаль. Все. Твой Андрей».
Что я испытала в тот момент, как я его прокляла, как я прокляла себя, что ввязалась в эту историю!
