Меня в первый раз выпустили за границу под давлением людей, которые добивались моей поездки, считая, что я какой-то необычный человечек. Усиленно началось это с посла Канады, после угнетенного моего положения за подпись под письмом в поддержку Синявского и Даниэля и еще пары выступлений не там, где полагалось, хотя текстов запрещенных у меня особо и не было, кроме самого письма в защиту и подписи. Я полагаю и повторяю всегда, что за вымышленное, нафантазированное в области слова сочинение не может быть уголовного наказания. Нельзя человека запереть в клетку, чтобы он не думал, не писал, или чтобы ему думалось другое, а не именно это. Написанное подлежит любым цензурным запретам, но только не насилию над человеческим существом и его талантом.
До Андрея, до разгрома его Хрущевым – я уже была подписанткой писем, а не отстраненной от времени, альманахов, чтения на стадионах стихов, от судьбы шестидесятников, от спектаклей Таганки и «Современника». Есть несовпадение политических устремлений и законов с течением времени, которое захватывает какой-то кусок свободы в обществе. Не совпадало открытие водородной бомбы Сахаровым и его группой – величайшими учеными мирового значения, от Ландау до Капицы, ученых, которые потом получали Нобелевские премии, – не совпадало с временем, которое потом называлось временем создания шарашки, насилия, изгнания, убийства военных, ученых, поэтов, писателей. Такие зигзаги дает история. Ельцин потом назвал это «загогулинами». Понимать и знать, как эти тектонические сдвиги в природе и обществе происходят, мне не дано. Поэтому в политику я не внедряюсь. Никогда не участвовала, никогда не приняла ни одного предложения войти во власть.
Я никогда не вступала на ту тропу, которая называлась «повышением по карьере» в официальном смысле. Я никогда не любила, когда про меня говорили, что я член Комитета по Ленинским премиям или работник комитета. Я всегда любила, когда говорили: «Какую талантливую повесть она написала, какое эссе!» Мне была важна свобода слова и личностная свобода. Этого мне было достаточно.
Никогда не стремилась руководить другими людьми, как не руководила мужьями. Если ко мне приходили писатели за советом, я могла сказать: «Я бы сделала так, а ты делай так». Мои девочки, когда мы учились, играли в такую игру: прибегали ко мне и спрашивали: «А он женится?» – или еще что-то подобное. И я, как гадалка, попадала. Была такой легкой пифией. Потому что у меня действительно был талант понимания человеческой индивидуальности, даже совсем чужой.
Правой рукой Горбачева в его внешней политике был Эдуард Шеварднадзе. Почему и как он переместился в Москву из Грузии, будучи там политическим деятелем, я не вспомню, да это и не обязательно. Главное – он был правой рукой и вершителем политики страны в паре с Горбачевым. В крови у министра иностранных дел Шеварднадзе была жажда видеть мир в его полноте, чтобы не было железного занавеса. Поэтому он соответствовал политике Горбачева. Очень рьяно многое из подсказанного им было усвоено Горбачевым, а не наоборот. Но я могу ошибаться.
Благодарность Андрея Андреевича, как и моя, была еще и персональной, потому что он сделал для него одну чрезвычайно важную вещь: он узаконил существование Андрея как поэта после хрущевского разгрома, когда не то что вычеркивали фамилию, а изымали книги из библиотек. А было это так. Грузия всегда славилась необыкновенной любовью к поэзии. У них были величайшие поэты, которых русские поэты – в том числе Пастернак, тоже друживший с Грузией, – переводили, они иногда даже куском входили в русскую поэзию, без осознания того, что это написано поэтами грузинскими. Гостеприимство грузинское в качестве республики Советского Союза было легендой. И поскольку это была не заграница, туда свободно все передвигались и пользовались не только гостеприимством, но и всем тем, что давала необыкновенная приверженность этого народа к искусству. У них был потрясающий театр и выдающиеся кино- и театральные режиссеры, которые иногда перетекали на постановки к нам. У них была потрясающая живопись, и вообще все изобразительное искусство. Поэтому взаимообогащение грузинскими мотивами было абсолютно естественным. И вот что случилось после крика Хрущева при содействии Зураба Церетели, с которым мы дружили.
Наша дружба с Зурабом сложилась, когда он был еще молодым, необыкновенно одаренным художником, и меня повели в его студию – я ахнула: там были только животные, цветы и совсем не было социальных мотивов – насколько это было красочно, насколько полыхало талантом художника. Мне сразу стало интересно следить за тем, что он делает.
Случилось так, что ему поручили «пасти» меня в Грузии во время моей первой поездки (с Андреем Андреевичем мы были еще не женаты) по случаю того, что статуя Церетели была выдвинута на Ленинскую премию. Мы поехали туда большой делегацией, и в Тбилиси ко мне приставили этого художника, который был моложе меня.
