Однажды мы поехали на какую-то вершину в ресторан. Он, чтобы похвастаться и покуражиться, какой он удалой джигит, посадил меня в «Победу», повез по извилистой дороге наверх. И на обратной дороге из ресторана, будучи уже не очень трезвым, не вписался в поворот, и машина повисла на двух колесах на краю. Как он уцелел, какой физической силой ему удалось выдернуть машину, я не знаю, но шок, который испытала делегат из Москвы, был сильным. У него были поползновения ухаживать за мной, но когда я познакомила его с Андреем и вышла замуж, он стал очень помогать Андрею, особенно во время его опалы. Зураб Константинович познакомил Андрея со всеми людьми власти Грузии.
Шеварднадзе и Церетели были среди людей, которые помогли сохраниться поэту и вернуться к тому положению и к той оценке его творчества, которая была до этих безобразных криков, и главное, публичности проработки обвиняемого в том, в чем вообще не имеет права власть обвинять поэта: что он говорил о чем-то в интервью в Польше, что он вообще где-то с кем-то о чем-то говорил.
Я хочу маленький кусочек дополнить про то время, когда мы были так тесно связаны и так многим обязаны Грузии. Когда снимали Шеварднадзе, то открылось очень много обстоятельств, о которых мы не имели понятия. В политических высоких материях рядовые граждане редко участвуют, они не могут и не должны знать всего. Они судят о власти, о чиновнике, о человеке, имеющем власть над другими людьми, только по тем впечатлениям, которые у них складываются либо от личных отношений, либо от публикаций в газете, либо от других людей, которые дружат или знакомы с ним. Поэтому я не берусь судить, но понимаю, что этот человек, имевший влияние на время, которое сейчас называют «перестройкой», «второй оттепелью», в которое родилось такое количество поступков, обстоятельств, событий, имевших огромное значение для продвижения, для прогресса страны, – этот человек заслуживает не временной оценки, а полной, вслед посланной благодарности, как Горбачев.
Почему-то история России так складывается, что следующий правитель всегда обязательно должен обвинить, облить грязью предыдущего и списать на него все ошибки, которые потом сам будет делать. Мне кажется это неправильным. Надо иметь какое-то спокойствие, гордость и достоинство в анализе предыдущих периодов. Хладнокровно и справедливо оценивать, что в них было сделано справедливо, а что явилось абсолютным беспределом. И отличать одно от другого. Но этого не происходит никогда. Личные амбиции, коррупционные интересы, обида на то, что не так сказали, не так поступили, превышает истинное состояние дел. Мне кажется, надо какое-то воспитание менять политическое, культурное, уровень цивилизованности в разговоре с противником.
Как вообще можно судить, посягать на внутренний мир человека, который является не просто человеком, а властителем дум, покровителем течения своего времени, талантом, который вбирает в себя лучшее, что создает это время. Поэтому вместо того, чтобы это разобрать, надо разбирать нравственное состояние общества в этот момент, почему в нем позволено прилюдно устраивать порку. Посмотрите, как недостойно само общество под влиянием такой морали ведет себя. Время преходящее, люди преходящие, – как можно раздавать оценки, которые подрывают под самый корень возможность делать?! Хочу это высказать для того, чтобы чувство солидарности, сочувствия рождалось к людям, которые были не просто твоими кумирами, а создавали тебя, формировали твои пристрастия и служили времени, обществу.
Хочу сделать отступление в связи с воспоминанием о смерти Раисы Максимовны Горбачевой[22]. Сейчас этот эпизод приобретает особое значение. Теперь уже мы знаем, что после Фороса и находясь там, Раиса Максимовна оказалась самой уязвимой частью семьи и дома, все остальные перенесли форосовское пребывание гораздо более стойко, чем она. У меня есть такое ощущение, что, может быть, она оказалась наиболее ранима, потому что воспитана была как очень правильный человек. Она была отличницей, всегда знала, что есть достойное поведение, а что – нет, она имела свое мнение об искусстве, о нравственности, и для нее нарушение этих правил, сбои, которые в ее судьбе происходили, были гораздо более ошеломляющи, чем для других людей. Так, для тех, кто очень много подвергался критике или гонениям властей, не было удивительно, когда начиналась какая-то кампания, – была ли это борьба с космополитизмом, кампания против генетиков или более позднее «сумбур вместо музыки», – они уже знали, что это бывает в жизни, что может обрушиться в их жизни нечто, что нельзя предвидеть или оправдать. То, что уничтожает весь прежний уклад жизни…
