И вдруг мы увидели, что по лицу этой девушки покатились крупные слезы, и она взмолилась: «Если я вас не привезу, меня уволят!» Я не могу устоять, если вызываю своим отказом такие переживания. Андрей вообще остолбенел, словно отлитая статуя из воска. Приехавшая девушка продолжала рыдать, и я, проклиная все на свете, скинула домашний халат, сменила его на цивильную одежду и поехала с ней. Не в моей натуре капризничать или кокетничать, поэтому я обещала, что попробую сейчас собраться. Почистив перышки и наведя марафет на лицо, которое не излучало никакой радости, я села в их машину, и меня привезли на Кутузовский, в офис CNN.
Я подумала: почему здесь должен быть прием? Они сказали, что остановимся на минуточку и чтобы я проходила. Когда я зашла и поднялась в две большие освещенные комнаты, то ко мне вышел еще мужчина и сказал, что сейчас мы все вместе едем на машине на прием, но вот: «Зайдите на минуточку, ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов заодно». У меня это вызвало внутренний протест, потому что одно дело ехать на прием, другое – давать интервью. «Но это всего несколько вопросов, у вас две минуты, мы зададим вам вопрос, если вы не захотите, вы не ответите, если они покажутся вам опасными». Меня довольно трудно заподозрить, что я на какие-либо вопросы не отвечала, если речь шла только об опасности. Поэтому, видя, что уже камеры включены и все встревожены и озабочены, я опять не захотела выглядеть капризной барышней и сказала: «Ну, хорошо».
И буквально дав мне возможность лишь скинуть жакетку, эти камеры в разных комнатах стали отслеживать мои действия, и вдруг высветился вопрос: «Зоя, что такое, по Вашему мнению, „перестройка“?»
Честно, во мне все заклокотало от ярости, что меня привело к хорошим и смелым высказываниям. «На ответ отведена одна минута», – объявил голос. Я смотрю во включенные камеры, которые записывают мое выступление. Тут я секунд через двадцать осознала, что мой ответ транслируется в прямом эфире в Штатах. Внутренне еще больше разозлившись, я выпалила, что «перестройка – это прекрасно, ничего плохого она не сулит». На вопрос «почему?» говорю: «Потому что это неслыханная свобода, при которой исчезнет много запретов, уничтожится цензура и многие другие ограничения отпадут». И так как другие чувства мной владели, оскорбленность тем, что так меня взяли и употребили, я говорила очень независимо от камеры и горячо, формулируя, что это было, потому что возмущение путчем и всем этим в нас жило, как смена вех.
Через мгновение голос из Америки закричал: «Мы продлеваем ее интервью еще на минуту по просьбе слушателей, расскажите более подробно!» Я, еще более негодуя, объяснила свою точку зрения более развернуто, растолковав, что такое «перестройка». Тут я уже немного вошла в этот ритм, была возбуждена и добавила много про культуру, что, мне кажется, должны быть самостоятельные независимые проекты культурные, что художники вообще должны зависеть не от велений сверху, а от собственного таланта…
Впоследствии, когда я приехала в Америку уже по следам книги «Американки» и «Американки плюс», услышала от некоторых человек, в том числе и наш главный переводчик Виктор Суходрев мне сказал, что все видели в новостных программах CNN мое выступление и что зрители в Америке все время просили продлевать трансляцию со мной еще и еще на одну минуту, так как им мои ответы показались очень интересными.
Здесь, когда кончилось интервью и мы поехали на прием, я уже познакомилась с самим Томом Джонсоном, милым интеллигентным человеком, который очень хвалил меня и мое интервью, и я все-таки у приглашавшей меня девушки, не будучи способна к восприятию лести (меня не обманешь), спросила: «Все-таки в чем здесь дело, почему понадобилось вытаскивать меня, и так скоропалительно, что за этим всем стоит?» И она с расширенными глазами мне ответила: «Вы же не знаете, что произошло, и еще никто этого не знает и долго не узнает. Все дело в том, что у нас должна была выступать Горбачева. Мы за ней послали прямо к трапу самолета, об этом интервью была договоренность очень задолго. Но вы представьте, у нее полностью отнялась речь, она очень тяжело больна, и интервью не может состояться. Вы, наверное, видели, ее поддерживали дочь и муж, когда она сходила с трапа». – «Да, – сказала я, – мы это видели, но приписали это пережитым волнениям». – «Это так, но кроме того, у нее там очевидно было мощное кровоизлияние, удар. И мы были в безвыходном положении. Когда мы стали искать, кто может заменить ее, тот факт, что вы были знакомы с первыми леди Америки, плюс ваша книжка, которая хорошо известна у нас, после совета с послом нас заставили выбрать именно вас. И когда мы вас нашли и это все состоялось, это было громадное облегчение, спасибо вам». Но для меня-то все это было глубоко загадочно, а главное – чересчур почетно и престижно давать ответ о смене политического вектора в моей стране, таком как наступление «перестройки».
