В попытках завершить собственный опус в серии «Мой ХХ век» (для «Вагриуса») читала, завидуя, много прекрасной мемуаристики: Юрий Нейман, Лидия Чуковская об Ахматовой, Юрий Олеша, Артур Миллер, Андрон Кончаловский, Майя Плисецкая, Василий Катанян, Софья Пилявская и другие. Сейчас на столе рукопись Юрия Любимова «Записки старого трепача» – кричащая исповедь художника, продиравшегося через катаклизмы нашей новейшей истории. А еще и элегантные извлечения из будущих книг Аллы Демидовой и Олега Табакова.
Нынче иду на авторский вечер Андрея Вознесенского в «Новой опере» Колобова и побуду в мире его поразительной поэзии последних лет.
А сегодня говорю с крупным кинокритиком по телефону, касаемся темы двух московских кинопремьер: «Хрусталев, машину!» Германа и «Молох» Сокурова. Еще попутно вклинивается то, что уже тоже на этой неделе вечер памяти актера Олега Борисова, который невольно пришлось мне вести в Центральном доме литераторов, в Большом зале, потому что Радзинский и Ерофеев[26] не пришли, и поэтому я, Хейфец и сын Олега Борисова Юрий Борисов, показавший замечательный документальный фильм, как бы заполняли собой сцену. Вечер прошел очень удачно. В Доме кино был 6-го числа вечер, который тоже, говорят, прошел замечательно. Он был выполнен в другом жанре, то было как бы подношение, музыкальный театральный венок, который сплели из воспоминаний и каких-то номеров артисты или режиссеры, которые ставили вместе с Борисовым. Но сквозь все эти вечера пришло осознание невосполнимости этого артиста, его масштаб, его резко отличная от всех других индивидуальность. Борисова сравнивают со Смоктуновским, как бесспорно гениальным актером.
Это тоже было как бы вкрапление культурного слоя уже совершенно другого рода в диалог о двух премьерах.
Потом я посмотрела сокуровский фильм «Молох», и случилось очень неожиданное у меня впечатление. С одной стороны, я не могла оторвать глаз от экрана: это замедленное рассматривание, прустовское, происходящего с лицом, телом, чувствами человека завораживает. Это эстетика Сокурова, и никого больше, и почерк мастера здесь от начала до конца виден. Замечательная игра актеров – Еву Браун и Гитлера и остальных все играют очень достоверно, но это одновременно искусство, а не фотография и не документ. Все как бы приподнято на уровень наблюдения и обобщения. Работа оператора и художника тоже очень значительна и крайне необычна – бункер с какими-то громадными залами, мраморными колоннами, переходами, все это вписано почти в римское величие их колоннад, храмов, полная отключенность от внешнего мира. Я бы сказала, что ключевая фраза этого фильма – это слова Евы Браун: «Я даже не знаю, кто с кем воюет, какое мне дело до этой войны». Сценарист Юрий Арабов получил только что в Канне единственную премию по этому фильму за этот сценарий, что было крайне почетно, престижно и очень неожиданно и сразу высветило работу Арабова, как и другие его сценарии с Сокуровым. Кстати, все фильмы Сокурова сделаны с Арабовым. Но мы-то его знаем как поэта, и значительного.
Это было придумано ими обоими, – рассмотреть в течение двух дней, как пауков в банке, как бабочку под микроскопом, повседневную жизнь Гитлера, его сподвижников, его жен, Магды Геббельс и Геббельса, охраны и всего, что с этим связано. Рассматривание это посвящено, очевидно, я не могу поручиться за мысль постановщика и сценариста, но чтобы учинить дегероизацию действующих лиц, чтобы стало понятно, что всякое возвеличивание искусственно, что народная толпа, которая подчиняется силе и гипнозу слов, выглядит крайне абсурдно, когда знаешь изнанку этих людей. Еще, конечно, проходит и такая мысль, я ее уже вспоминала где-то: когда на Нюрнбергском процессе вызывали двух стариков, живших очень близко к Освенциму, они сказали, что не слышали ни криков, ни дыма, что они жили своей жизнью, благословляя Гитлера за то, что он расчистил дороги, что ребенок их не болтается, а ходит с барабаном, дисциплинированный стал. То есть это мысль о несоотнесенности истории, глобальных событий и ужасов, надругательств над человеком с жизнью отдельного человека. И эта пара, которая ни о чем не знала, и Ева Браун, которая вообще не знает, кто с кем воюет и что идет война, – это фигуры времени и показа его через то, что человек – песчинка в этом море и с ним он совладать не может, как с землетрясением, или крушением, ураганом, который сметает и невиновных, и виновных, значительных и второстепенных, ничтожных и выдающихся.
Если бы я была режиссером, я хотела бы, чтобы кто-то показал механизм гипноза, а не его развенчание, показал, что происходит в мозгу людей, какие слова, какие отмычки подбираются, чтобы люди начали подчиняться; каковы законы этой общей эйфории, этого гипноза, который ведет толпу участвовать в чем-то. Вот это было бы очень интересно. Попытки такого рода, конечно, были, но до сих пор объяснить это нельзя, как нельзя объяснить чудо, необыкновенность, многое непознанное в человеке.
