Что руководит человеком в его желании приобщиться к какой-то идее, к общему сумасшествию, пойти по какому-то зову внутреннему, какому – даже до конца непонятно. У меня индивидуально есть боязнь толпы и живущее во мне отталкивание любых массовых зрелищ. Я не пошла на похороны Сталина, я не пошла на очень многие события, например демонстрацию у Белого дома. Андрей ходил, это послужило драмой его будущих, написанных об этом стихов. У меня же даже такого желания не возникало, я предпочитаю посмотреть это через телевизор. У меня есть ощущение такой несвободы в толпе, такой зависимости от того, что все испытывают, что я никак не могу получать от этого наслаждение. Единственный раз, когда я участвовала, были похороны Сахарова, и я выстояла все часы этого медленного прохождения по проспекту, где толпа еле двигалась, было страшно холодно, все замерзали, где-то зажигали костры. Трогательно было, что вдоль этой нескончаемой колонны попрощаться с Сахаровым стояли женщины с пирожками, с какими-то кастрюлями, что-то выносили, чтобы покормить людей, которые целый день будут голодными замерзать в этой движущейся медленно гусенице к гробу Сахарова. Но это был, пожалуй, единственный раз.
Вообще эта неделя у меня выдается насыщенной по части театральных просмотров и зрелищ. Быть может, тому способствует отсутствие Андрея, который сейчас после шести лет перерыва уехал в Америку на выступления. Началось с симпозиума славянских поэтов в Чикаго, где он был одним из существенных действующих лиц, а четвертого ноября у него уже прошел персональный вечер. Сейчас он перебрался в Нью-Йорк и, как у него водится, звонит каждый день. Очень занятно, что он был в «Самоваре» у Ромы Каплана, там, где год назад я праздновала пятидесятилетие Михаила Барышникова и где обычно встречаюсь со всеми друзьями, потому что это Бродвей. У Каплана, дай бог ему здоровья, дела идут неплохо, процветает ресторан, давно превратившийся в место общения, музыки, воспоминаний и выступлений артистов. Так, Саша Журбин, известнейший у нас композитор, написавший мюзикл «Орфей и Эвридика», играл на рояле много недель подряд, он переиграл все популярные песни, с большим энтузиазмом воспринимаемые залом, состоящим как из российских граждан, бывших и действующих поныне, так и иностранцев. Так вот там 5 или 6 ноября соберутся Алексей Герман и Светлана Кармалита, которые повезли фильм в Нью-Йорк, Андрей Андреевич, у которого должно быть выступление в это же время. Мне сказали, что в городе также Никита Михалков, он перед Германом представлял «Сибирского цирюльника». Вот такая элитная тусовка соберется в Нью-Йорке именно в те дни.
В этом есть некая занятность, а я, вернувшись в Москву, 10-го пойду на «Черного монаха» по Чехову Камы Гинкаса. Говорят, что спектакль удивительно интересный, а для меня Кама Гинкас один из очень индивидуальных и думающих режиссеров, которого я открыла, наверное, лет двадцать назад, когда он поставил один из первых своих спектаклей по Цветаевой. Это было так необычно и так интересно сделано. 17-го я пойду на Геты Яновской спектакль, который все оглушительно хвалили, – «Гроза» Островского, в ТЮЗе.
Культовые стихи Андрея «Нас мало, нас может быть четверо» обозначали четверку поэтов, всегда не точно называя четвертого. Одни полагали, что это Окуджава, другие – что это Роберт Рождественский. Трое – это Белла, сам Андрей и Евтушенко. Скорее всего, четвертого Андрей и сам не хотел обозначать. Они уходили на протяжении десяти лет. Довольно быстро друг за другом. Каждый раз это был всплеск народного горя и чувство, что уход каждого из них образует какую-то незаполненность в сознании, в оценке этого времени, что это время дальше без них не сможет, но оно продолжалось от одного ухода до другого. Осталось это время с одним из четверки, с Евгением Евтушенко.
Он словно напророчил, написав стихи «В России надо жить долго». Хотя у него была тяжелая операция в Америке, и итогом этого события как бы стало его выдающееся интервью с Соломоном Волковым, которое, как мне стало известно, произошло по инициативе Жени. Женя пережил операцию и написал Волкову, что хочет дать это как бы прощальное интервью. Но, слава богу, все хорошо, и даже сегодня Женя гастролирует по миру, и только морщинки на его лице говорят о его возрасте.
