Роман «Таинственная страсть» – все-таки это роман-фантазия, основа которого действительно держится на реальных людях, но это фантазия, там очень много выдуманного. Я никогда не поддавалась сплетням о себе, поэтому восприняла роман нормально. Кроме того, мы дружили с Васей Аксеновым. Я была свидетелем и очень радостных, и драматических событий его жизни.
Я тоже есть в романе, но самое интересное, что кончилось все тем, что мой персонаж все-таки прыгнул в постель к персонажу Андрея, и все это случилось в Дубне. На самом деле Дубна это не просто предтеча нашей близости, но и нашего романа, который начался гораздо позже.
Да, мы были богемой, но это была советская богема – она была нравственной, гораздо, намного нравственней, чем нынешняя. Во-первых, никто там никого не предавал. Во-вторых, если кого-то из нас полоскали, преследовали, то все смыкались вокруг него, заступались за него. Нас отовсюду исключали, но мы знали, на что мы шли, это была необычная богема.
Это была свобода поведения, свобода высказывания своих мыслей и взглядов в своем кругу, это образ жизни, подразумевавший свободу, включая свободу одеться, как тебе хочется, а не так, как все. Среди нас не было религиозных, почти не было особо верующих.
В фильме по Аксенову «Таинственная страсть» герои очень много говорят. А мы были скрытные, не делились ни романами, ни похождениями. Были единомышленники, но не компания, не тусовка. Не ходили везде одной гурьбой, дружили парно. Например, Белла и Окуджава, Роберт и Василий Аксенов, Андрей Вознесенский с Беллой были очень близки. Несмотря на множество нестыковок, режиссер Влад Фурман через фигуры шестидесятников неплохо показывает эпоху, ведь «могучая кучка» в лице Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского, Булата Окуджавы стала средоточием интересов поколения. К этим именам было приковано исключительное внимание. Вся страна знала их стихи наизусть! Фурман показывает, в чем была заслуга шестидесятников, в чем заключалась их магия, помогавшая покорять стадионы, завоевывать сердца миллионов людей. И в чем заключалась трагедия, в которую погрузились множество поэтов и писателей, когда прекрасная эпоха шестидесятничества подошла к концу.
«Вы думаете, что у вас оттепель?! – кричал Никита Хрущев Андрею Вознесенскому. – Нет у вас больше оттепели. Начинаются заморозки!» И это сломало жизни очень многим, причем не только литераторам…
Впрочем, есть тут и минусы. И главный из них в том, что уклон экранизации, в которую явно вложено много и денег, и сил, и любви к исполнителям, ради зрительского интереса смещен достаточно сильно. Куда? Вот мое мнение: в экранизированном романе акцент сделан на страсти любви, страсти чувств. Но у Василия Павловича было другое понимание «таинственной страсти». Он сам рассказывал мне о том, что под этим выражением подразумевал иное – страсть к написанию.
Мы никогда не воспринимали наше время как плохое, хотя были «заморозки» после «оттепели», аресты, репрессии, разгон Московской писательской организации, разгон «Метро́поля». Мы сквозь все это проходили. Но такая у нас была плотность дружбы, единения, и это было для нас важнее. И была какая-никакая гласность, многое становилось известно, обсуждалось. Главное – тогда уже не было сталинского молчаливого прессинга, при котором все друг друга боялись.
Он уезжал в Штаты знойным июльским днем 1980 года. На даче в Переделкине было много народу, узнаваемых лиц. Все смеялись, травили анекдоты, но привкус истерики от сознания, что, быть может, никогда не увидимся, ощущался, все нарастая.
Прощание совпало со свадьбой. Василий Аксенов вступал в новую жизнь. Впереди – необжитая страна, новая женщина – Майя, которую он страстно полюбил, долго завоевывал.
В тот день все переплелось, все было трагически непредсказуемо. Остался снимок, где мы с Василием стоим в обнимку на фоне его машины, делая вид, что все прекрасно, что он наконец вырвался, впереди свобода, новые ощущения, новая жизнь.
А за неделю до этого, в нашей с Андреем квартире на Котельнической набережной Майя сообщила, что они решили уехать. Василий, Майя, я и Андрей с перекошенными лицами, бегая по комнате, бесполезно и безрассудно рассуждали о путях и смыслах нынешней эмиграции. Вернется ли? Если б дано было заглядывать в книгу судеб? Если б знать? Если б знать?..
Разговор приобретал все более высокий, надрывный характер.
Андрей: «Вася, а что ты будешь там делать?»
Вася хмуро молчит.
Майя убежденно выговаривает: «То же, что он делает здесь, только там ему не будут это запрещать».
Я: «Майя, но и здесь ведь можно печататься».
Майя: «Нет, все запрещено».
Я: «Хочешь, я завтра же снесу пьесу „Лисистрата“, и ее немедленно напечатают в журнале „Театр“?»
Майя: «Не будет он кланяться и ничего носить. Не хотят – не надо».
Она абсолютна убеждена, что за рубежом Васю ждет мировая слава.
