– Ну да, 40 тысяч одних курьеров! – ерничала я. – Не будет этого! Каждая рукопись пройдет невыносимо медленный процесс заказа рецензий, затем, даже если они восторженные, подождут оценки внутренних экспертов издательства.
– Не в этом дело, Заята, – бубнил Вася. – Просто здесь больше невозможно. Давят со всех сторон, дышать нечем.
За его словами стояла жесткая предыстория романа «Ожог», самого значительного для него сочинения последних десятилетий. Запрещенный цензурой в наших журналах, он уже был востребован несколькими иностранными издательствами. Колебания автора были мучительны, он начал тайную переписку по поводу возможной публикации «Ожога» на Западе. Вскоре Аксенова вызвали в КГБ, где «по-дружески» предупредили: если выйдет эта антисоветчина за рубежом, его либо посадят, либо вышлют. Так что для него лучше всего – добровольная эмиграция в течение месяца.
Аксенов выламывался из сообщества советских людей. Вася был нетерпимым к установлениям советской власти, которые ограничивали его талант, его свободу, писательскую и человеческую. Это было для него совершенно невыносимо. Он был не просто резкий, с перехлестами, а яростный человек, когда дело касалось общественных, политических отношений. И в то же время неистовость писателя, неистовость гражданина соседствовали в нем с внимательностью, добротой. Он мухи не способен был обидеть. Если кто-то заболевал, я не знала никого, кто бы так сочувствовал, помогал. Он вообще никогда никого не бросал в беде.
Это было соединение очень разных Аксеновых в одном человеке.
Когда Хрущев 7 марта 1963 года с кремлевской трибуны орал на Андрея, а зал верноподданно требовал: «Долой!», «Вон!», Хрущев заметил, что два человека в зале молчат:
– Здесь вот еще агенты стоят. Вон два молодых человека, довольно скептически смотрят. И когда аплодировали Вознесенскому, носы воткнули тоже. Кто они такие? Я не знаю. Один очкастый, другой без очков сидит. Сейчас мы посмотрим на товарища Вознесенского, на его поведение и послушаем тех молодых людей. Вот вы смотрите, и вы смотрите, очкастый. Вот я не знаю, кто они такие. Мы вас послушаем. Ну-ка, идите сюда. Вот один, вот другой рядом сидит.
Голос Ильичева:
– Аксенов рядом сидит.
Хрущев:
– А тот кто?
Ильичев:
– Это Голицын, художник.
Хрущев:
– Вот и Голицына давайте сюда. Мы были знакомы с вашим однофамильцем. Пожалуйста. После Вознесенского.
Художник Корин (в адрес Голицына):
– Пришли в Кремль. Как он оделся! Вы посмотрите, в красной рубашке, как не стыдно!
Хрущев переключился на Аксенова:
– А вы почему стоите молча? Мстите за смерть родителей, Аксенов?
(Отец писателя – Павел Васильевич Аксенов, председатель Казанского городского совета депутатов трудящихся, член бюро Татарского обкома партии, был арестован в 1937 году, 18 лет провел в лагерях и в ссылке. Мать – Евгения Соломоновна Гинзбург, журналист, писатель, арестована в 1937 году, 10 лет в тюрьмах и колымских лагерях, 8 лет в ссылке.)
– Никита Сергеевич, мои родители живы, – тихо поправил его Аксенов. – Наша семья видит в этом вашу заслугу.
Хрущев метнул гневный взгляд в сторону помощников, исказивших факт, и продолжал свою проработку. Этот спектакль «прилюдной» порки, быть может, уникальный в истории советской культуры, соединил двух дерзких кумиров того времени на всю оставшуюся жизнь.
Впоследствии одну из своих книг Василий подарит Андрею с надписью: «Дорогой Андрей! Ты помнишь, как мы стояли с тобой под куполом Голубого зала, где нам обоим было так весело? С любовью, твой Васята».
А Вознесенский впоследствии так вспомнит тот момент в стихах:
Конечно, тот взрыв ярости Хрущева против двух молодых писателей не был случаен. Так историческая встреча главы страны с интеллигенцией выстроила жесткий водораздел между либеральной гласностью и начавшимися долгими «заморозками» в идеологической жизни советских художников. Между «хрущевской оттепелью» 1961 года и «горбачевской гласностью и перестройкой» 1985 года была вырыта черная яма, в которую провалился целый пласт выдающихся творцов поколения 60-х и 70-х годов. После ареста и ссылки И. Бродского (1972), высылки А. Солженицына (1973) под жесточайшим давлением из страны выпихнули В. Войновича, Г. Владимова, Ю. Алешковского, А. Галича, С. Довлатова, М. Барышникова, Р. Нуреева, М. Шемякина, Н. Макарову, Ю. Купера, О. Целкова, Л. Збарского, И. Рабина, О. Иоселиани и многих других художников, ныне почитаемых как классиков XX века.
