Он и его жена Джоан очень интересовались Россией, реформами. Была такая целеустремленность все узнать, все увидеть, не было минуты лени туристической: всё обозрели, пошли на исторические, культовые выставки, в здания, в Кремль, но они хотели и про жизнь всё узнать. У нас были очень интересные разговоры. Я помню, что мы сидим на Котельнической в нашей столовой – главной комнате, на стенах у нас уже тогда висел, по-моему, один Зверев[32], и еще один мой портрет. Обставленная интеллигентная, отнюдь не роскошная квартира, небольшая. Сейчас начинают: «Ой, у вас на Котельнической в то время!» В нашей квартире было 46 метров во всех трех комнатах, и это было то, где мы жили.
Когда свита его прибыла к нашему дому, Эдвард, его жена Джоан и еще несколько человек стали подниматься к нам на лифте. Естественно, вокруг дома было огромное количество людей из определенных организаций, охранявших драгоценную жизнь Кеннеди. Они провожали чету Кеннеди на наш этаж, но многие из них не уместились в лифте и бежали по лестнице вверх. Это у нас, беспечных, вызвало дикий смех.
Мы с нашими гостями – Эдвардом, Джоан, американским послом – ели-пили много, разговаривали долго, засиделись чуть ли не до трех часов ночи. Эдвард был веселый, легкий человек.
Гости пожелали, чтобы угощение было специфически русским. По-моему, был борщ, какая-то сделанная на особый лад утка, винегрет мы, кажется, сделали, салаты, приобрели икру, конечно. А потом начался разговор. Их интересовали приоритеты российские, образование, как принимаются решения и устройство того, как власть влияет на общество, и многое-многое такое другое.
В какой-то момент затеялся разговор о молодежи, я отлично помню, что я сказала: «Давай спросим нашего сына». Они стали рассказывать про своих детей, что они любят, куда они устремлены, как непонятны во многом их приоритеты, и мы позвали Леонида. Ему было, как я думаю… после школы, где-то лет двадцать, но это можно точно сверить, поскольку в датах я никогда не была сильна – у меня картинка, яркое воспоминание, образ, разговоры, но никогда не даты, которые я путаю.
Мы позвали Леонида, они спросили его (я не помню, хорошо ли знал тогда английский Леня, по-моему, чуть-чуть; а может, задали вопрос по-русски с переводчиком): кто для него самый героический и вообще символ этого времени для его поколения и для него самого? Леня спросил: «А кто для ваших детей?» И они сразу сказали: «У нас сейчас главный герой этого момента – это ваш Солженицын, он сейчас переехал в Вермонт, в Америку». Солженицын, по существу, был выслан из тюрьмы.
Я могу добавить, что это, конечно, тоже картинка, которая обошла весь мир: расстегнутая внутри под курткой или под пиджаком рубашка на Солженицыне, потому что в тюрьме всегда первым делом снимали галстук, чтобы человек не мог повеситься – поэтому такая необычность Солженицына с раскрытым воротом. Его Бёлль встречал тогда в Германии, и это было сенсацией во всем интеллигентном, образованном мире. Достаточно сказать, что мы с Андреем возвращались в этот момент, по-моему, из Франции. Подходим к сувенирному киоску, и женщина говорит (не по-русски, естественно):
– А вы что, из России?
– Да.
И она нам показывает журнал (немецкий «Spiegel», наверное) и говорит:
– Хотите, подарю?
В этом журнале уже была картинка вылезающего в Мюнхене Солженицына, которого встречал Бёлль, их рукопожатие, объятья. Запечатлен был момент высылки Солженицына, который даже не знал, как потом говорил сам Александр Исаевич: «Я думал, что везут на пересылку в другую тюрьму». И он был очень потрясен, что оказался в Германии, выйдя из самолета и увидев, что его встречает Бёлль.
В общем, неслучайно, что семейство Кеннеди сказало, что их дети и они в восторге от Солженицына, это для них самый мужественный, героический человек этого времени. К моему изумлению (и к их тоже), Леня сказал: «Че Гевара». И они, и мы были в шоке. В эти годы наша молодежь рядилась в одни идеологические наряды, а американская – в другие. Самое потрясающее в этом, о чем тут же сказал Эдвард, глядя на Леню: «Как интересно: Америка выбирает россиянина как самого мужественного, героического человека времени, а сын писателя и великого поэта Вознесенского (отчима – не важно) называет Че Гевару кумиром, – американского, который в эти годы уже был легендой».
Второй сенсацией стало, что Джоан, выпив, оставила сумку. Они и так задержались, все уже торопили их, внизу у лифта стояла охрана. Андрей очень любил рассказывать, как они поднимались к нам на наш 8-й этаж Котельнической. Охрана не имела права оставить их ни на одну минуту. Представляете: почти президента Америки после убитых двух братьев – третьего брата сильно охраняли. И когда они сели, оказалось, что в лифте нет места для охраны – их было двое и их переводчик. Охранник бежал побелевший с такой быстротою восемь этажей, что не успел лифт доехать до 8-го этажа, как он, запыхавшийся, с красными пятнами, задыхающийся, уже был на площадке, чтобы не покинуть эту чету ни на одну минуту.
