– Гнедике фрау, – пролепетал он. – Я хотел бы пригласить вас поужинать со мной.
Я была оскорблена до глубины души, в ресторан с иностранцем, которого вижу второй раз, с этим сопляком, дебилом!
– Для ужина, – сказала я с нажимом, – у меня есть кое-кто получше тебя. Катись, – и подтолкнула его к двери. – Ты мне ничего не должен.
Австриец мой был озадачен, он абсолютно не рассчитывал на такой афронт, наверняка первый в его семнадцатилетней жизни.
Об этой сцене Любену я уже не рассказала.
Рассказываю маленькую шуточную историю, случившуюся много лет назад. Когда-то во времена оттепели, а затем перестройки была такая вольность – «походы на национальные праздники в посольство». Была небольшая прослойка наших людей, в основном из интеллигенции от культуры, науки, официальных лиц, обычно признанная в определенных странах, куда входила почти вся Европа, Америка, и посольства этих стран удостаивали чести присутствовать у них на приемах.
Мы бывали с Андреем в посольстве Канады, любило нас очень посольство Японии. Один раз были в израильском и довольно много раз в итальянском, французском. То есть там, куда мы много раз ездили, где нас знали. Однажды накануне Рождества раздается звонок сотрудницы американского посольства, и она приглашает нас посетить прием в честь Рождества. Через день приходит приглашение. Моя фамилия им была известна, так как я была в Америке не однажды, у меня была опубликована книга «Американки». И вот когда пришло приглашение, раздался звонок Михаила Рощина: «Зойк, ты завтра собираешься к американцам?»
В ту пору люди культуры, у нас и за рубежом, ценились много выше, чем сегодня, а слово «бизнесмен» было ругательным. Отечественные звезды густо шли по коридору, наполняя зал духами, сверкая украшениями, нарядами (куда еще бедным россиянкам было наряжаться, кроме публичных праздников). А здесь некое соперничество с западными модницами позволяло надеть то, что в другое место было невозможно. Неслучайно у Андрея: «Было нечего надеть – стало некуда носить». Народ толпился у входа. Некая искра сопровождала это мероприятие, лишая его протокольной скованности, делая его празднеством. То было время горбачевской перестройки, ее начала.
Когда мы ехали из Переделкина в моем жигуленке, Рощин сказал тоном, не допускающим возражений:
– Я побуду максимум минут сорок. И сразу уходим. Только меня не бросай, обратно тоже поедем вместе – ты не против?
– Договорились. Когда соберешься слинять, намекни.
Мои друзья давно знают, что на любом застолье или днях рождения меня хватает на час, максимум два, почти всегда ухожу первая, быстро устаю от тостово-пафосного распорядка тусовок. Но наши-то ходили именно на халявную тусовку. Если в приглашении: «После просмотра – фуршет… банкет», сомнения отпадали.
В тот раз, где-то через час, Миша подал мне знак, и мы из разных концов зала медленно поплыли навстречу друг другу. Якобы оживленно разговаривая, мы незаметно двинулись к выходу. И вдруг почти у дверей с Мишей обрадованно поздоровалась молоденькая артистка.
– Это кто? – спросила я.
– Вроде бы из Вахтанговского театра, очень мила, – ответил Рощин раздумчиво. Он даже не мог вспомнить имени, какой-нибудь ее роли. Но я сразу поняла – это не имело значения. Она была молода и неожиданна, она им восхищалась. И все! Какие там доводы?!
Рощин был всеми любимый драматург. Прелесть, современная новизна его пьес соединялась с редким обаянием личности. Внешность, как будто специально созданная под именитого писателя: светлая бородка, русые волосы. Его обожали женщины, их привязанность к нему длилась годами. И годы спустя, когда Миша с трудом передвигался, он продолжал жить, как будто не было операции на сердце, ампутации. Он появлялся на премьерах, выпивал, у них с Алексеем Казанцевым был свой журнал «Драматургия», свой театр «Новая драма», потом – Центр драматургии и режиссуры. Его жена Татьяна, самостоятельная, гармонично-приветливая, из тех женщин, что продлевают мужьям жизнь.
А тогда меня поразило, что, встретив молоденькую, совсем незнакомую актрису и уловив восторг в ее глазах (она аж приподнялась на цыпочки, чтоб разглядеть его получше), Миша дрогнул. В нем что-то щелкнуло, как в розетку воткнули. Мне запомнилась ее лиловая круглая накидка, милые, под цвет, туфельки и пышная белая юбка. Обернувшись, мы оба наблюдали, как она с фужером в руке беспомощно смотрит нам вслед, потеряв своих спутников, а затем пытается их догнать. И тут Рощин сдался.
– Зойк, знаешь, – сказал он возбужденно, – давай останемся? Здесь не так уж скучно.
– Да ты что? Ты же сам грозился разорвать меня…
– Ну да, да… – Он неотрывно следил за актрисой, уже вливающейся в толпу. – Ну, ты поезжай тогда, а я побуду немного. Понимаешь, новенького хочется. Новенького!
