А потом я завертелась, а когда опомнилась, то было поздно – поезд в Петербург уже ушел. Но я надписала книгу. Думаю, созвонимся, встретимся. Несколько лет собиралась отдать книгу.
И тут по радио услышала, что в Петербурге Галину Старовойтову убили (это был 1998 год).
Однажды позвонил Влад Листьев. Сказал, что хочет пригласить в свою передачу Андрея Андреевича Вознесенского. Его программа на ТВ была самой популярной, самой яркой, а он – самым известным, любимым журналистом. И в народе, и в кругах профессионалов.
Я ответила, что через неделю приедем в Москву – и сразу же созвонимся. Андрей был очень рад – во-первых, это ОРТ, во-вторых, это Влад Листьев – человек, которого он знал, уважал, ведущий и автор достойной передачи.
Мы в то время путешествовали по Катару и Объединенным Арабским Эмиратам. Через два дня к нам на улице буквально бросился незнакомый человек (как потом выяснилось, администратор Театра киноактера на Поварской) и закричал на русском языке:
– Вы слышали, что сегодня было? Только что мне позвонили из Москвы, сказали, что убили Влада Листьева!
А другой случай – из моих первых студенческих военных лет в ГИТИСе.
В ГИТИСе народ был веселый, богемный, довольно свободный в нравах. Популярна была игра в «звездочку». Девочки тушили свет в комнате и ложились на пол «звездочкой». Входили парни, на кого попадали – с той и обжимались.
Но я не участвовала. Я никогда не была ханжой, но это не мое, я не терплю случайностей, я должна полюбить, я давно это сказала. В своей жизни я любила только троих. И еще могу сказать, что у меня вообще в жизни было семь мужчин. Немного для той богемной среды, в которой я жила. Из них трое – законные мужья. В ГИТИСе у меня была подружка, дурнушка, она пускалась во все тяжкие, и она говорила, что ей, которой никто ничего не предлагает, легко быть добродетельной, а вот Зойка Богуславская, у которой отбоя нет, – вот она добродетельная без дураков.
У нас в школе была своя компания – Галка Кемарская, я и двое школьников еще, Коля и Леня. Коля умирал по Галке, а Леня (в честь его я назвала сына) – по мне.
И вдруг – война. Оба они идут добровольцами, в ополчение. Они готовятся к отправке на фронт, и как раз мы с Леней поссорились. На что-то я обиделась, уже не помню, на ерунду какую-то, наверно, на недостаточное, как мне казалось, внимание ко мне. Я очень была ригидная, требовательная, проще говоря, противная, сволочная с мужиками, жуткая сволочь.
Леня пришел ко мне и сказал: «Ну давай мы с тобой – это самое… Я ухожу на фронт».
А мы не понимали, что такое фронт. Мы вообще не понимали, что прежняя жизнь кончилась, забудь о ней, никогда не будет того, что было до войны. Этого осознания не было совершенно. Мы думали – война эта за неделю кончится, как нам всегда говорили и в песне пели: «Мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом». Раз-два – и немцев не будет. Леня пришел и говорит: «Давай… Ну ты понимаешь, что я ухожу, меня могут убить». А я ему: «Не буду, не убьют, вот вернешься – тогда…»
Мальчишки нашего класса все ушли на войну, вернулись двое – калеками. От них я узнала о гибели Лени. Я долго не находила себе места. Не обняла даже, не поцеловала. Так и живет во мне вина, которую уже нельзя исправить. Жизнь не имеет черновиков, она – сразу.
Вспомнила о войне, и вспомнила о Некрасове. Впервые я встретилась с Виктором Платоновичем Некрасовым в Москве, в нашей квартире на Ленинградском шоссе, 14. Почти все, кто жил в этой квартире, воевали: и мой муж, и его сестра, и старший брат. Я школьницей отработала год с лишним медсестрой в госпитале для тяжелораненых.
Магнитом, притягивающим поэтов-фронтовиков – Бориса Слуцкого, Давида Самойлова, Александра Межирова, Сергея Наровчатова, Евгения Винокурова, – была Елена Ржевская, родная сестра моего мужа Бориса Кагана.
Леня Волынский и Вика Некрасов были закадычными друзьями. Поэтому вполне естественным было появление Некрасова в квартире на Ленинградском шоссе, 14.
Только что журнал «Знамя» (1946, № 8–10) напечатал его повесть «В окопах Сталинграда». Мы, студенты ГИТИСа, делили литературу на приукрашенную, как мы полагали, и честную, которую называли «окопной правдой», той, которая впервые была отражена в повести Некрасова. Конечно же, он стал для нас, молодежи, человеком необыкновенным, овеянным все возрастающей литературной славой. И сам слог, и переживания, через которые проходит герой, казались столь близкими, что читатель чувствовал себя чуть ли не сопричастным происходящему. Повесть «В окопах Сталинграда» (впоследствии вышедшая миллионными тиражами, переведенная на 36 языков) имела оглушительный резонанс. Знакомство с автором казалось невероятным счастьем.
