Так что розыгрыш ко дню рождения Некрасова родился мгновенно. Впоследствии случившееся в тот вечер обросло мифами, различными домыслами, версиями, в том числе и сильно отцензурированным рассказом самого Андрея, не раз опубликованным. Быть может, самоцензура была необходима.
Тихим звездным вечером я пришла в номер Некрасовых, по дороге пробуя исправность транзистора-рации. Во главе стола восседал благообразный классик советской литературы Константин Георгиевич Паустовский, рядом с женой Таней. Помню, было много крымчан, во главе с одаренным, уже почувствовавшим вкус известности прозаиком Станиславом Славичем.
Вика совмещал роли балагура, официанта и любителя выпить. Минут через десять гости начали спрашивать меня: «Где Андрей? В чем дело?» Никто ж не знал, что так было задумано! Андрей сидел чуть ли не в соседней комнате.
Ровно в девять, как мы сговорились, я воскликнула: «Как же я могла забыть? Сейчас должны передать предотъездное интервью Андрея по „Голосу Америки“». Сделала вид, что регулирую настройку, нажала на кнопку. И – началось, полились обличения из транзистора. Андрей называл имена каждого сидящего за столом, не оставив без внимания ни одного из гостей. Убеленный сединами классик Паустовский – «старомодный», «никому уже не нужный». Виктор Некрасов – «главный алкаш страны», попавший в сборище выпивох из «Нового мира» во главе с Твардовским, прозаик Станислав Славич – «верный ученик партии и приспособленец». На этом месте молодой сочинитель вскочил и со словами «Славич – это я!» рухнул на месте.
Воцарилась гробовая тишина. Все мои попытки выключить транзистор оказались безуспешными. Великая техника американского устройства не подразумевала регулировки на втором транзисторе, а только на главном, который оставался у ничего не ведающего Андрея.
Паустовский стукнул кулаком по столу и с криком: «Я ни минуты не останусь у человека, допустившего подобную гнусность!» – подхватил супругу Таню и ринулся из номера. В дверях, обернувшись, добавил, глядя на Некрасова: «Вот как ведет себя ваш гений Вознесенский, оказавшись за границей. Фальшивый, двуликий подлец, показавший свое истинное лицо подхалима американских боссов!»
И тут, едва не столкнувшись с классиком, победно помахивая транзистором, вбежал ликующий, ничего не подозревающий Андрей. Он не сразу понял, что произошло. Очнувшись, слабо пытался объяснить, что это всего лишь розыгрыш, что эта игрушка не может транслировать. Мы с Некрасовым пытались что-то добавить, объяснить, исправить, но никто нам не верил. Все кричали: «Не пытайтесь выгораживать этого подонка!»
Потом случилось невероятное. Когда Некрасов где-то в углу попытался убедить Славича, что никакого интервью не было, что это все наши шутки и выдумки, Станислав с возгласом: «Так вы еще и поиздевались над нами, провинциалами?!» – со всего размаха врезал кулаком по лицу Некрасова.
Что было дальше, смутно помню. Осталось в памяти залитое кровью лицо Вики, я с кем-то волоку его в ванную, чтобы остановить кровь, пока не увидела его мать. Потом пытаюсь срочно увести Андрея в номер, чтобы прекратить издевательства над ним. Впоследствии он пояснял: «Я мыслил свои филиппики как пародию на официальную советскую пропаганду».
– Вот и повеселились, – сказал на другой день Вика. – Нынешнее чувство юмора не выдержало нашего розыгрыша.
После происшествия на том дне рождения, через несколько дней, местные служители, не то пограничники, не то люди из госбезопасности, пришли к нам, в наш номер, и в самых вежливых выражениях попросили отдать Walkie-Talkie. Мол, это пеленгующее устройство, дескать, оно мешает точности каких-то морских передвижений: «Это не положено иметь людям без специального допуска».
А потом был приезд Некрасова в Москву в сентябре 1974 года, как «на пересылку». Высланный из Киева, он готовился перебраться за границу. Его разногласия с тогдашними властями, постепенно нарастая, привели к вынужденной эмиграции.
Начались они с неистовой борьбы Виктора Платоновича за памятник в Бабьем Яре – на месте погребения свыше ста тысяч человек, преимущественно евреев, убитых гитлеровскими фашистами в 1941 году.
Знаменитым стихотворением Евгения Евтушенко «Бабий Яр» мы обязаны, по существу, Виктору Некрасову. Именно он настоял на поездке к месту захоронения, рассказал об этом историческом месте – всенародной боли украинцев. Сегодня нет человека в нашей стране, который не знал бы об этой трагедии, а поэма Евтушенко прозвучала тогда как набат, как напоминание всему миру о варварстве и зверстве.
