Потом, кажется, была история с домом Турбиных, потом – подписи под письмами Брежневу против фактической реабилитации Сталина. Некрасова исключили из партии, а затем и из Союза писателей. Несправедливость по отношению к нему казалась абсолютно невероятной: прошедший войну, отдавший здоровье и молодость, создатель уже классической повести о героической обороне Сталинграда оказался неугоден в своей стране, на своей земле?! Начались обыски, арестовали не только рукописи, но и все опубликованные сочинения, книги Виктора Некрасова изъяли из библиотек. Через несколько лет (он уже жил в Париже) Некрасова лишили гражданства.
Некрасов «на пересылке» поселился на даче Евтушенко. Его опекала Галя Евтушенко.
Мы не могли смириться и понять несправедливость произошедшего. Проводы были невеселыми, мы прощались навсегда.
Некрасов печатался во Франции, сотрудничал с русскоязычным эмигрантским журналом «Континент», главным редактором которого был Владимир Максимов, и с радиостанцией «Свобода» – там литературными передачами заведовал Толя Гладилин.
Незадолго до его кончины мне довелось повидаться с Некрасовым в Париже. Он нашел меня, дал адрес, и я помчалась. Прихожу вечером к нему домой. Большая комната завалена русскими и французскими книгами (он в совершенстве знал французский язык), а в центре стола – развернутая газета «Правда».
Спрашиваю, изумленная:
– Вика, ты эмигрировал, чтобы читать «Правду»?
Ответ его стал крылатым:
– Так я лечусь от ностальгии.
Стемнело, стали прощаться. Прощались долго, вспоминая то один, то другой эпизод нашего прошлого. Я сказала: когда-нибудь СССР изменится, и все они, уехавшие, вернутся, во всяком случае смогут ездить в Россию. Пристально всматриваюсь в лицо Некрасова и вижу почти незаметный белый шрам на губе.
– Бог мой, Вика, этот шрам на губе… Неужели?
– Да-да, с того ялтинского дня рождения…
Больше мы не виделись. Как я и говорила, все вернулись, но Вика этого уже не узнал.
Виктора Некрасова не стало 3 сентября 1987 года, он похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где нашли покой многие русские.
Ни один добрый поступок не остается безнаказанным, но иногда, редко, случается и по-другому. Дважды в моей жизни добро отозвалось благодарностью. Дело было так: у нас в Союзе писателей состоял отвратительный человек, широко известный своими злобными, мстительными чувствами, которые он всегда спешил реализовать. За то, что я не назвала имя человека, который давал мне подписать письмо в защиту А. Синявского и Ю. Даниэля, он преследовал меня многие годы. Но надо сказать, что в защиту этих двух осужденных на восемь лет тюрьмы за мнение, высказанное ими, было написано несколько коллективных писем, в том числе наше, где была найдена формулировка, почему мы протестуем и против преследования подписантов. Мое убеждение я формулировала коротко: «Нельзя судить уголовным наказанием за словесное высказывание; наказание может быть только административным или финансовым: штраф, лишение чего-то и т. п. То есть за высказывание своего инакомыслия нельзя заключать в тюрьму». Наше письмо в защиту было осуждено инстанциями и вызвало самые жестокие гонения.
Мой поступок оказался решающим, он буквально сложил справедливо мою судьбу. Дело в том, что мне «не давали характеристику» на выезд во Францию, США и Японию, мотивируя тем, что я – антисоветчица, которой нельзя выступать за границей, и должна быть навеки лишена права высказывать что-либо. Однако настойчивые просьбы Колумбийского университета в Америке, японских и французских деятелей не оставляли в покое нашу писательскую организацию, настаивая новыми запросами на моем присутствии на мероприятиях Парижа, Токио и Нью-Йорка.
Скандал выходил уже за пределы этой нашей писательской организации, так как мотивировки, по которым отказывали в моем приезде, не устраивали заграничных коллег, но характеристика, которая была необходима в то время для любого советского гражданина, каждый раз содержала фразу: «так как была замечена в антисоветских акциях». Такой была эта «характеристика», которой директивно приказали сопровождать все попытки иностранцев вызвать и пригласить меня участвовать в событиях за рубежом (как я впоследствии узнала, согласие на мой выезд не могло мне быть выдано без снятия этой фразы).
