– Да. Его отец старший охранник, алмазы охраняет в Ала-Алпат. Там большие деньги дают. У них в Укете большой дом из камня.
– Понятно. Шинентак, а почему ты так много обо всем этом думаешь?
– О чем?
– О замужестве, о семье?
Девочка остановилась и удивленно подняла брови:
– А почему ты, Ежи, об этом не думаешь? Разве это не самое важное в жизни – создать хорошую семью?
Еджик почесал затылок. Вот Шинентак, озадачила. Нет, конечно, он думает. Думает, как они с отцом уедут, он встретится с Найдой, они будут вместе жить. Гулять будут по выходным, на велосипедах ездить. Хорошо будут жить, счастливо. Только он не может об этом часто думать. Если об этом постоянно думать, начинаешь волноваться, переживать. Лучше всего ждать, отвлекаясь на постороннее.
– Когда у тебя такое лицо, я знаю, что ты думаешь о ней, – тихо сказала Шинентак.
Еджик вздрогнул и улыбнулся.
– Не завидую твоему мужу, Шинентак, ты будешь знать все его мысли.
– Наоборот, это хорошо, – покачала головой девочка. – Мужчины гордые, не всегда рассказать могут. А как помочь, если не знаешь, что в голове? Тогда приходится читать по глазам, по хмурому лбу, насупленным бровям.
– Кто это тебе все рассказывает? – рассмеялся Еджик.
– Бабушка Асан. Она умная и добрая, тебя любит, а ты так редко к ней заходишь.
– Хорошо, – рассмеялся Еджик, – уговорила. Пошли к бабушке Асан.
Шоферу приходилось трудиться и день и ночь. Возить зерно, муку, овец, кирпичи. Случалось, машина ломалась, застревала, поэтому Еджик ничуть не удивился, когда отец как-то вечером не вернулся из поездки. Была поздняя весна, ночи стояли теплые. Даже если отец сломался в дороге, не замерзнет, это не зима.
На следующий день Еджика забрали со второго урока к директору. В кабинете директор, не глядя в его сторону, сказал, что отца убили.
Это было так невероятно, что Еджик не поверил. Это ошибка. Убили кого-то другого, а отец жив. Он скоро вернется, директор путает. Даже когда стоял возле ямы и видел, как в нее опускают гроб, не верил. Отец вернется, они поедут в город, у них будет квартира в хорошем районе…
Вечером пришла Шинентак. Еджик сидел в темноте и смотрел в окно. Он не думал, что это Шинентак, она редко приходила к ним домой. Он подумал, что это бабушка Асан, но это была Шинентак.
Девочка зажгла лампочку, поставила на стол горшочек с гороховой кашей:
– Ешь.
Он равнодушно подвинул к себе горшочек, ковырнул пару раз ложкой и отодвинул.
– Не хочу.
Она снова подвинула к нему горшочек:
– Ешь и пойдем.
– Куда?
– К старейшине.
– Зачем?
Девочка зло сжала кулаки, топнула ногой и зашипела на алпатском вперемешку с дорским:
– Ш-па..аш-ал. Глупый!.... Ш-пи..ашь… Думаешь, все…. У меня па..аш, никого, тоже все!?… Ш-па..аш-ал Асан говорит, все будет…. Семья, дети, любовь! И я верю, будет! Верю!
Еджик не хотел спорить и молча встал.
– Пошли.
Шинентак схватила его за руку и торопливо потащила к дому старейшины.
До этого Еджик не сталкивался со старейшиной. Видел издалека дряхлого сухого старика, но особо к нему не присматривался. Потому что все хозяйственные дела решал председатель. Отец, правда, как-то обмолвился, что председатель, это когда решается вопрос, что сеять и кого резать. А вот если возникает вопрос жизни и смерти, тут уже решает старейшина, и тут действует не законодательство Дорской республики, а алпатские заповеди. Значит, сейчас решается вопрос жизни и смерти. Смерти… чего решать, все решилось, отца нет.
В доме старейшины было не протолкнуться, но для Еджика потеснились, посадили рядом со старейшиной. В другое время, Еджик бы рот раскрыл, до чего пестро-нарядно разоделся старик. Оранжевая накидка, красно-желтая прямоугольная шапочка, красные сапоги. Но сейчас Еджик равнодушно отвернулся в сторону.
Старейшина поднял руку, шум стих.
– Пришел Ежи-ан (Еджик знал, что окончание ан значит уважаемый), и мы можем начинать беседу. Здесь все свои, поэтому пускай самые тайные мысли станут достоянием всех, если они содержат зерно разума и истины. Все пустое и ненужное закройте в сундуках с крепкими замками и откройте их не здесь, но на свадьбе, или празднике. Пускай скажет Емина.
Еджик знал, что старый Емина – единственный из жителей поселка, кто занимается только охотой и живет плодами охоты. Маленький сухонький Емина встал со стула, развел руками, снова свел.
– Я не знаю, кто убил Раздан-ана. Я был рядом со следопытом района Емукир-аном, я раскрыл собственные глаза, уши и нос. Так выходит, что сделал это не местный. След ботинка человека из города. Большой ботинок, а человек не очень высокий, но тяжелый, в мягкую землю след глубоко вдавился. Человек остановил машину Раздан-ана, говорил с ним, долго говорил, потом ударил ножом. Потом человек пошел на гору Ану-тан, Круторогий баран, вошел в Змеиный ручей, там его след, и запах его следа скрыла вода.
– Тебе нечего добавить? – спросил старейшина.
– Нет.
– Значит, мы не можем найти убившего Раздан-ана и наказать его. Оставим это право Матери медведице, прародительнице всего живого. В ее власти покарать любого. Теперь мы должны решить, какова будет судьба Ежи-ана. Валан-ан, тебе слово.
