Лето 1939 года, казалось, изжарит матушку-землю и заодно наш харьковский дворик. Уже две недели все живое изнывало от духоты. На небе ни облачка. От дневного зноя даже деревянные галереи, протянувшиеся вдоль внутренних стен двухэтажных домиков, изредка звучно потрескивали в дневной тиши — рассыхались.
Полдень. Во дворе ни кошки, ни собаки, ни воробья. Голуби Илюшки Мордхаля затихли — не воркуют в клетках, поставленных в тень под галерею. Булыжники покрытия двора и мостовой на улице Кузнечной настолько раскалены солнцем, что жар ощущается сквозь тонкую подошву летней обуви, — босую ногу обожжет до волдырей. На солнечной стороне улицы, где нет деревьев, в размягченном асфальте остаются отпечатки подошв.
Взрослое население на работе. Ребячья мелюзга и мамаши с малышами спрятались в квартирах. Мальчишки-подростки отправились купаться на реку Харьков. Вода в реке как парное молоко, но кое-где со дна бьют ледяные ключи. Они освежают и холодят воду. Опасно купаться в этой речушке — с виду она неширокая, но глубокая и коварная: сведет судорогой ногу от ледяного ключа — и затянет ко дну, в омут водоворота… Не все оттуда спасались. И все же удержать мальчишек от купания в реке невозможно: родители на работе, а иной убегает тайком. Порой стайка мальчишек — компания с соседних улиц — возвращалась, не досчитавшись одного своего дружка…
А изнуряющий зной донимал.
Но вот — чудо! Какая-то мамочка подала идею: среди дня вытащила оцинкованное корыто, утвердила его посреди двора, наполнила водой из дворового крана (натаскала ее ведрами) — пусть солнышко воду греет, потом малыш поплещется.
И теперь весь двор был уставлен корытами, тазами, плошками. Часам к четырем дня, когда зной понемногу спадал, а вода нагревалась чуть ли не до 37 градусов, вся дворовая мелочь забиралась в посудины и начинала плескаться, брызгаться, визжать. Двор преображался: смех и визг малышей, улыбки родителей, — начинался праздник воды и радости.
А мокрый булыжник парил влажным жаром: лужи от разлитой воды моментально испарялись.
О эта детская белозубая радость! Тональность и красота тембра детского смеха непередаваема никакими музыкальными инструментами!.. И родители, отвлекаясь от повседневных забот, любовались своими чадами. Но вот — стоп! Кто-то уже заревел, кто-то кого-то шлепнул — пе-ре-игра-ли! Пора завершать купание — уводить чад и уносить корыта, тазы, плошки по домам.
Ух-х!.. Двор затих. Но ненадолго. Чу!.. Это уже не детский смех, а «взрослый»… Хохотом взорвался и наполнился весь дворик: набрав в ведро из-под крана чуть-чуть холодной воды, сосед окатил соседку. А она — его, в отместку, и… пошло-поехало.
Это вернувшееся с работы взрослое население дома переоделось: женщины — в сарафаны, мужчины — в белые (модные!) майки (а кто-то и без маек — в черных «семейных» трусах) — и вступило в водное «многоборье». Выкупанная малышня и вернувшиеся с реки подростки (а детворы в наших домах было около сорока душ!) с интересом наблюдают за разворачивающейся баталией развеселившихся взрослых. Хохот мужской, смех и визг женский перекатывается через крыши домов, останавливая прохожих у ворот. Кто полюбопытнее, заходили во двор, но бегом ретировались, попадая под лившийся невесть откуда, прямо на голову, дождь. А во дворе, разливая воду, веселился народ, невзирая на возраст и должности, — тут не было начальников и подчиненных. Вода, расход которой остро обсуждался на всех жилкоопских собраниях (кто сколько расходует и сколько платит), веселила и смягчала уставшие от обыденности сердца.
И вот — кульминация всего водяного праздника. Седой коренастый мужчина, лет пятидесяти с солидным хвостиком, с наметившимся брюшком и тонзурой в черной курчавой, густой шевелюре, стоит у дворового водоразборного крана. Обычно — в добротном костюме и при галстуке, с неизменным пухлым рыжим портфелем в руках, сейчас этот всегда вежливый, скромный еврей — в шлепанцах и одних трусах. В руках у него — длиннющий резиновый шланг (и когда только и где он его раздобыл?). Шланг надет на кран, из него бьет мощная струя воды, и Гринберг поливает ею весь двор и всех присутствующих. Струя бьет сильно, и от нее кое-кто уже сбежал — спрятался.
Гринберг начинает поливать галереи — смывает пыль со стекол; окна на галереях открыты настежь. Деревянные галереи тихо шипят от удовольствия, вбирая воду в растрескавшиеся древние доски.
На галереях — смех их обитателей, и никто не в обиде на обрушившийся на них водопад.
Осип Мосеич особенно старается достать свою смеющуюся рыжеволосую обаятельную жену Любовь Петровну — мощной комплекции матрону; миниатюрную черненькую сестрицу Сонечку — старую деву — и дочь Верочку — красавицу девушку с русой косой, лет восемнадцати. Они хохочут и не очень увертываются от водяного фонтана…
Ах ты, родной харьковский дворик! Незабываемое детство! Как были прекрасны порой вот такие веселые дни!
