Каждый по-своему обустраивал свое походное рабочее место.
Стекольщик раскладывал переносной узкий деревянный столик, доставал из ящика нужного размера лист стекла, и тут раздавался визг, скрежет и звон битых обрезков.
Работал он всегда «по малым размерам», а «по крупному размеру» при необходимости брал заказ — до следующего прихода. Он хорошо знал, где чаще бьются стекла. Ведь как только наступало лето, мальчишки в нашем дворе затевали игры или в футбол, или в «цурки». Двор невелик, вот и страдали окна первых этажей, а порой и вторых.
Ох и часто же футбольный мяч, разбив двойные стекла, оказывался на моем письменном столе, а то и сразу на полу комнаты!
А «цурка» — это чурочка, длиной она до 20 сантиметров, диаметром четыре сантиметра, а на концах затесана, как тупой карандаш. Клали «цурку» на землю в очерченный квадрат (20 на 20 сантиметров), били битой — узкой лопаточкой из тонкой доски с ручкой (били по острому заточенному концу). Ох, летела же эта «цурка» — порой даже на крыши. Второй играющий, найдя ее, должен был снова водворить ее в квадрат. Не попадал — уступал свою очередь следующему игроку. А если попадал «цуркой» в квадрат — получал право повторно бить по ней. Вот была работа стекольщику!
Точильщик же снимал с плеча тяжелющий станок с точильными кругами различных размеров, посаженными на металлический стержень меж ногами-стойками станка. Принимал заказы — ножи, ножницы, и начинался визг на весь квартал, с брызгами искр из-под точившихся ножей и ножниц. Этот визг больно бил по ушам. Заслышав его, из соседних дворов прибегали хозяйки со своим инструментом.
И каждого мастера окружала вездесущая детвора. Лудильщик, стекольщик, точильщик молча делали свое дело и никогда не отгоняли детвору. А детвора молча, на ходу, приобщалась к взрослому ремеслу. Смелые задавали вопросы, но крайне редко получали обстоятельные, немногословные ответы. Обе стороны уважали друг друга: одна сторона понимала законную и необходимую любознательность детворы, а другая благоговела перед мастерством старшего и старалась не мешать работающему.
Это была одна сторона хозяйских дел, где помощь приходила со стороны, в основном летом, — этакий «сезонный народный комбинат бытового обслуживания». А вот со слесарями и электриками общение тогда не было таким наглядным.
До электроплит дровяную плиту в хозяйстве заменял примус, потом керосинка, керогаз и тому подобное.
Ох уж этот примус — шумный! Кто его изобрел? Какая умная голова позаботилась о хозяйке, готовящей еду? Но, чтобы работал примус, нужен не только керосин: на разжигание нужен спирт-денатурат и спички, а также нужна тонкая иголочка, чтобы прочищать форсунку от соринок, попадающих из нечистого керосина, чтобы огонь — подожженный керосин — не потух. Примус — это маленький поршневой двигатель, и его устройство не так уж просто.
О том, кто изобрел примус, данных ни в «Малой…», ни в «Большой советской энциклопедии» нет. А вот изготовитель иголок для прочистки засорившейся форсунки жил в нашем дворе.
Жильем старика была «водомерная». Он должен был обогревать это помещение, чтобы общий водоразборный кран в зимнее время не замерзал. Внутри этой тесной «водомерной» было много труб и манометров. Комнатка старика не блистала уютом, скорее наоборот — кричала о каком-то сиротстве и нищете.
Хозяин всегда был хмур и молчалив, ни с кем из двора не общался. Его голоса не слышали даже тогда, когда кто-нибудь покупал у него примусную иголку. Покупатель молча протягивал деньги — старик молча подавал иголку. Цена на иголку никогда не менялась, и стоила она копейки.
С тех пор, как я помню этого седобородого старика (еще до войны), он вечно был одет в какой-то поношенный лапсердак коричнево-вишневого цвета, подпоясанный вроде бы веревкой. На голове во все времена (кроме глубокой зимы) была черная старая ермолка. Поговаривали, что старик был когда-то богатым ребе — служителем в синагоге. В начале улицы Пушкинской (когда-то — Немецкой слободы) раньше действовала синагога. В нашем доме после революции 1917 года поселилось много еврейских семей.
Удивляло то, что старик ни с кем не общался. Странный он был.
Очень часто мы — ребятня нашего двора — видели, как старик выходил из своей каморки, закрывал ее на висячий замок и уходил со двора, вечно держа в руке кольцо из тонкой стальной проволоки, а на кольце было нанизано до двух десятков примусных иголок. Где он их продавал — нам было не интересно.
Чувствовалось, что этот старик очень одинок — его никто никогда не навещал.
Так и жил он до лета 1940 года.
Как-то стали замечать, что старик не появляется из «водомерной». Кому-то понадобилась примусная иголка, стали заглядывать в окно над краном, и вроде бы заметили в темноте его фигуру… Стали стучать в окно — молчок, ни звука. Затревожились: что такое со стариком? Позвали милицию, домоуправа, вскрыли дверь — и увидели, что старик повесился на спинке кровати…
Странный был старик.
