…Никто из соседей не знает, что ждет его этой зимой и через два года: придет беда, да не одна: война финская, а затем — Великая Отечественная; не знает и того, как страшно сложатся его собственная судьба и судьбы соседей…
Это было лето 1939 года. Мама на работе, Алик и Ила на даче с детским садиком. Я днем часто ходила брать готовые обеды в столовую: наливали первое, клали второе, лили третье в мои судочки — было такое остроумное приспособление из трех алюминиевых кастрюлек с общей ручкой. В столовой в ту пору обеды на дом отпускались со скидкой в цене. Обеды я брала в основном в «еврейской» столовой. Обеды в ней были более сытные, более разнообразные и намного вкуснее, чем в «украинской» столовой «Кооперативная». Такие манные биточки под чудесным сладким сливовым соусом, рассольники, котлеты с чесночком! А в «Кооперативной» борщи были пустые, и часто вместо картофеля клали застарелые кабачки. Плохо было, когда «еврейская» столовая закрывалась на учет или санитарный день.
Захожу я во двор с судочками, а навстречу мне идет тетя Сара — родная тетя Лильки Бродской. Она тут же меня остановила и говорит: «Вика, я хочу тебе рассказать что-то, очень важное для тебя. Я сильно болею, не знаю, сколько я протяну, и мне надо тебе это рассказать». И она торопливо, оглядываясь, рассказала мне эпизод из моего младенчества.
«Вика, тебе было, наверно, три или четыре месяца, и в ту пору была очень холодная, сырая погода. Часов в пять вечера я вот так же спускалась с лестницы, а твой папа Антоний собирался выходить из калитки, как вдруг ваше окно раскрылось, и твоя мама закричала: “Вернись, или я ее заморожу!” Я ужаснулась: она действительно держала тебя на руках в одной рубашонке. Отец твой остановился — он был сильно хмельной — и пошел назад. Твоя мамаша закрыла окно. Что она сотворила с тобой, выставив тебя на холод, — меня до сих пор поражает. Еврейка такого не сделала бы ни за что. Я знаю, что ты часто простужаешься. Как твое здоровье? Я сама часто болею и знаю, что здоровье надо беречь. Вот почему я рассказала тебе этот поразивший меня случай».
Вот о таком происшествии со мной я неожиданно узнала уже в 12 лет.
С четвертого класса в поле моего зрения стали попадать мальчишки: я отмечала, кто лучше учится, лучше рисует, кто с кем дружит, кто больше шалит в классе.
Николай был непоседа, смекалистый, верткий, любитель погонять футбольный мяч. Худощавый шатен с голубыми глазами. В спортзале всегда был «на коне» — всегда имел «отлично». А вот по остальным предметам — все больше «посредственно», то есть «тройки». С кем бы рядом Колька ни сидел — мешал соседу сосредоточиться, такой был непоседа.
В пятом классе во втором полугодии Александра Моисеевна решила нас рассадить. Рядом со мной она посадила Колю Краснокутского. Я тихоня, а Колька — шило. С тихоней Ларисой посадили Эдика Поляка — он тоже шило и плохо учился. Борьку Бабина, первого отличника, не отсадили от Севки Маркушевича — среднего ученика, тоже любившего пошалопутничать. Ромуальду и Лильку — двух подружек-отличниц — Александра Моисеевна тоже не рассадила.
Колька мне не мешал — я его почти не замечала. Беда у меня наступала, только когда бывали контрольные по математике.
С четвертого класса математика у меня пошла как по маслу после того, как я решила классическую задачу про бассейн с трубой. Я ее решала дома аж восемь часов, решила только в два часа ночи. Разобралась, как нужно соображать-думать. Слез было достаточно.
Реву. Мама никогда в мою учебу не вмешивалась. А тут и мама не выдержала: «Давай помогу». Все-таки у мамы — восемь классов гимназии. «Не надо, я сама». Два раза я отказывалась. Мое упрямство ее разозлило: «Ну делай сама, а будешь реветь — потушу свет и пойдешь спать». Так-то было у нас дома с порядком.
После «бассейна» я решала все задачи в классе в числе первых — таких, как Борька Бабин и Мика Олевский. Порой на контрольной я даже их опережала. Меня донимали записками: «Дай шпаргалку». Я не любила этого делать. Считала, что каждый сам должен думать своей головой, а не лодырничать на уроках и дома. Вот какой я была эгоисткой. А может быть, и скорее всего, это был результат маминого воспитания по ее кредо: «Человек умеет все, только нужно работать, не лениться». Мама была с крутым характером, который помог ей в жизни в тягчайшие дни испытаний, и мне тоже.
Но Александра Моисеевна видела, что я не так черства, как кажется. Она видела, что на переменках я не скуплюсь — делюсь своими знаниями.
