На переменке мальчишки закрывают дверь изнутри класса на стул, почти весь класс остается за партами. Ромка усаживается на подоконник напротив двери, Лилька становится рядом, Борис — перед Ромуальдой. Уговор такой: Борис, ни разу не сморгнув, должен смотреть Ромке прямо в глаза, пока она поет. Сморгнет — проиграл. А уж что будет расплатой — их секрет.
Ромка начинает петь популярные и очень модные фокстроты, танго, такие, как «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…», «Эх, Андрюша…» и тому подобные. У Ромки был обширный репертуар. Кто-то следил за ними на первых порах с любопытством, но потом мальчишкам эти «концерты» стали надоедать: Борис ни разу не проиграл. В конце концов учителя заявили: «Класс на переменках должен проветриваться!»
Но, кроме Бориса, были у нас и Коля Краснокутский, и Сережка Кочанко, и Фима Фрейдлис, и Рафа Идельчик, Эдька П
Я вздыхала по Борису, но стала замечать, что Фимка Фрейдлис часто вертится за партой, оборачивается назад и все смотрит на меня. Я на него частенько шипела: «Отвернись!» А он только улыбается, пока ему Александра Моисеевна не сделала замечание на собрании.
Однажды на переменке, когда я хотела выйти из класса, Фимка встал в дверном проеме, преградив мне дорогу. «Вика, давай с тобой дружить! — выпалил он неожиданно. — Моей маме ты очень нравишься». Стоит и не пропускает меня, а мне нужно обязательно выйти. «Ответь, будешь со мной дружить?»
Фимка был толстячком-хомячком. Типичный еврейский мальчик. Учился почти без троек, по характеру был спокойный, в драки не ввязывался, шалостей избегал. Это был маменькин сыночек. Но наши мальчишки-озорники с Фимкой дружили.
Я, рассердившись на него за то, что он не пропускает меня, ткнула его в грудь кулаком, костяшками пальцев: «Пусти!» Видно, я ударила его больно, потому что увидела у него в глазах слезы. «Прости, Фима, я не хотела тебе сделать больно, но я ни с кем не хочу дружить».
Но Фимка не унимался.
Как-то мы шли гурьбой домой после школы. Подошли к перекрестку: тут наша орава всегда расходилась: кто прямо, кто налево, кто направо. Фимка опять говорит мне, при ребятах: «Вика, мама очень хочет, чтобы ты пришла к нам в гости. Папа тоже хочет с тобой познакомиться, — говорит он на одном дыхании. — Мама хочет угостить тебя рыбой “фиш”, она очень вкусно готовит. Вика, прошу тебя, пойдем к нам. Давай сначала зайдем к вам, предупредим твою маму — и пойдем к нам. Давай?» — «Нет, Фима, скажи маме и папе “большое спасибо” за приглашение, но я не пойду. Мне нужно домой, к сестре и брату, мама уже ждет меня». — «Жаль», — сказал Фимка и побрел, понурившись.
Знал бы Фима, что их приглашение мне очень льстило и мне очень хотелось пойти в гости. Я ведь ни к кому в гости не ходила. Но Фима мне не нравился. Да и мама моя нашла бы для меня отговорку: я не имела права приводить в дом подружек, друзей. Жили мы бедно, мама подрабатывала нелегально шитьем и боялась, чтобы соседи Маньшины или кто-нибудь снова не накляузничали на нее фининспекторам.
Может быть, родители Фимы хотели меня подкормить? Фимкина мама была членом школьного родительского комитета, который за хорошую учебу и участие в общественной работе в пятом классе выделил мне, в награду, три метра шотландки, очень красивой. Мама сразу же сшила мне платьице с двумя съемными белыми воротничками, и я весь учебный год проходила нарядной.
Пробежали последние школьные дни, наступили летние каникулы 1941 года. Александра Моисеевна вывозит нас в лесопарк. Мальчишки берут с собой волейбольный и футбольный мячи. Едем дышать свежим воздухом и фотографироваться. С нами поехал и наш директор Александр Сергеевич Волошин. Наш класс был очень дружным, очень способным как в учебе, так и в озорстве. В лесу директор признался нам, что мы у него любимчики (как будто чувствовал, что никогда уже нам не быть вместе — вскоре он погибнет на фронте).
Прогулка была бы чудесной, если бы не внезапный приступ аппендицита у Севы Маркушевича. Успели только сфотографироваться всем классом, и мальчишки — с директором. Фима Фрейдлис на фотографии стоит в тюбетейке, в заднем ряду, как и я. Это было 7 июля — за две недели до войны.
Последний раз с Фимой Фрейдлисом я виделась в очереди за хлебом, когда мы отоваривали хлебные карточки.
Сентябрь 1941 года. Начало месяца. Враг бомбит центр Харькова.
Совсем рядом, по Кузнечной улице, в двух шагах от нашего дома, — центральная АТС, а в Кузнечном переулке — городская электростанция. (Электричества уже нет, воды нет). В трех минутах ходьбы от дома, в Плетневском переулке, пылает мебельная фабрика. На наши дома сыплются зажигательные и осколочные бомбы. Сыпались они вдоль всей нашей улицы, идущей параллельно железной дороге, по которой доставлялся уголь из Донбасса, два дня подряд.
