«Иди в старый корпус университета и подай заявление на учебу на химическое отделение. Этих студентов не будут пока отправлять в Германию. Пойдешь не через главный вход, а со двора, к девяти часам. Там будут собираться девушки и парни постарше тебя — восьмиклассники и десятиклассники, которых не взяли в армию, но могут угнать в Германию. Кто они и чьи — тебе не обязательно знать. Там вам будут преподавать на украинском языке физику, химию, и что-то еще. А дальше все узнаешь сама. Тебе объяснят. Всего я и сам не знаю».
Наутро я ушла в университет.
В памяти остались холоднющие, леденящие душу и тело помещения. Это была древнейшая аудитория Харьковского университета, от ее массивных стен, покрытых толстым налетом изморози, веяло смертельным холодом. Такие же древние столы — и холод, холод, холод. На мне были надеты: осеннее пальто, старое фланелевое платьице, старое трикотажное бельишко, хлопчатобумажные чулки, матерчатые старенькие ботики. В ботики для тепла были натолканы старые газеты, чудом уцелевшие от печки. Подошвы ботиков прохудились, мама вложила в них картонки от книжек. На голове самодельная шапочка, на руках рукавички из простого хлопчатобумажного ватина. Жили-то мы бедно, вот мама их и смастерила, да еще и вышивкой простенькой украсила, крючком нитками мулине обвязала.
Да и весь город замер от холода, как будто не осталось в нем живых людей. Если и встретишь кого-то из людей, то с землистыми, сине-зелеными лицами. Лишь гулко цокают немецкие сапоги и грохочет немецкая техника по пустым улицам и площадям…
Но не учеба, как оказалось, была главным занятием в университете, а совсем другое.
…По звонку мы зашли в аудиторию. Вошел пожилой мужчина, отрекомендовался профессором, сказал, что он будет читать нам лекции по химии. И действительно, начал нам рассказывать о строении атома кислорода. Но минут через десять в аудиторию вошел другой мужчина, молча положил на кафедру профессора картонную коробку и вышел.
Профессор (за давностью лет я не помню ни его фамилии, ни имени-отчества) сообщил нам, что нам будут выдавать по 200 граммов хлеба, но мы должны поработать для этого. «Я вам раздам коробочки с отверстиями и заготовки спичек. А вы должны эти спички вставлять в отверстия. И чем больше сделаете, тем будет лучше. Но если нам подадут условный сигнал, постарайтесь и коробочки, и спички спрятать под стол. Вот и все. Дерзайте, дети мои».
И он сел.
Так было почти ежедневно. Я отправлялась на «учебу» каждое утро к восьми часам и находилась там до двух часов дня, без выходных. Мы, разновозрастные девчонки и мальчишки (от 14 до 22 лет) сидели неподвижно и работали. Руки коченели, но нужно было делать то, что просили. Мы уже без объяснений догадались, что потом эти заготовки будут окунать в расплавленную серу, и получатся настоящие спички. Очевидно, профессора, объединившись, делали спички, продавали их на рынке (спички были невероятно дефицитным товаром), и на эти деньги спасались — жили сами и подкармливали нас.
Однообразная тупая работа в стылой аудитории с цементными полами (паркет растащили на дрова) одуряла. Еще немного — и будет уже все безразлично: только бы не тревожили, только бы лечь и заснуть. Уже и есть не хочется. Но тут появляется профессор, забирает у нас заготовки и разрешает немного подвигаться, пока он не принесет нам по 200 граммов хлеба.
Хлеб немецкий. Наверно, он попадал к профессорам за работы в химлабораториях — так говорили наши мальчишки. Хлеб пшеничный, не пористый, как наш русский и украинский. Он плотный. Говорят, что его можно замораживать и что готовили его немцы задолго до войны — делали запасы. Он и вкусом не как наш — пресный какой-то. Но и эти двести граммов как-то выручали нас: по 50 граммов каждому — маме, Илуньке, Алику и мне. Некоторые ребята этот хлеб почти весь тут же съедали, а я несла домой.
Но как-то раз в аудиторию быстро вошел служитель и вполголоса что-то сказал профессору. Профессор быстро вышел, а нам велел спрятать коробки. Вернулся и начал, как будто и не прерывал, рисовать формулы строения электронных слоев атомов и разъяснять их на украинском. Обошлось.
Так я «проучилась» на первом курсе химического факультета университета почти две недели. Я приходила домой закоченевшая, с примороженными руками и ногами, но на бирже труда была сделана отметка, что я работаю и учусь… на благо Германии. На самом деле нас, 15–20 мальчишек и девчонок, спасали от «блага» этой самой Германии.
Но вот как-то профессор пришел и сказал, что обучение закрывается, что в здании расположились немцы и чтобы мы расходились очень осторожно, по одному, — на улицах сейчас кругом облавы.
Как я вышла и как я удирала от облавы, как я мчалась по улицам, как меня ноги несли, уже не могу рассказать. В груди было больно — наглоталась ледяного воздуха. Морозы стояли тогда под сорок градусов.
Под ребрами боль. Но я дома. Так кончилась моя первая попытка увильнуть от угона в Германию.
После этого мне приходило еще одиннадцать повесток.
