И последний раз я была рядом с отцом, когда я поцеловала его уже в гробу. Я не плакала, только таращилась на черную толпу в нашей проходной комнате. Кто-то входил, кто-то уходил, кто-то стоял у стола, и все были хмурые, говорили негромко или шепотом. Слышу, кто-то из взрослых говорит: «Надо, чтобы дочь попрощалась с отцом». Посреди комнаты на обеденном столе лежит папа в каком-то ящике и спит. Меня кто-то берет на руки, наклоняет над гробом и говорит: «Поцелуй папу». Я целую. Меня опускают на пол и уводят.
Все. Больше никогда я его не увижу. Никто никогда почему-то мне не расскажет, где папу похоронили. Почему-то мама никогда не вспоминала даже, где были похоронены ее мама и бабушка. А детству не до расспросов — оно само собой занято.
Лето 1931 года. Жара. На улочке ветер гоняет пыль. Листья на деревьях без дождей скукожились. От кирпичных стен домов, асфальта тротуара и булыжной мостовой так пышет зноем, что даже вездесущий воробей распластал свои крылышки и еле дышит в тени деревянных ворот двора.
Мне — четыре года, двоюродной сестренке — три. Наши комнаты-квартирки рядом, в одном коридоре двухэтажного корпуса старинного дворянского особняка XIX века. Тут мы родились. Растем и играем всегда вместе — то в комнатах, то на открытой веранде. Веранда на две ступени ниже уровня двора. Над верандой нависла остекленная галерея, что дает нам тень и прохладу.
Играя, Лана от избытка чувств целует меня, но нет-нет да и укусит, а я, отбиваясь руками, всегда ее царапаю. Так и растем: то обнимаясь, то плача.
Мы малыши, и нам очень жарко летом в каменном городе. И вот — новость! Мама, работая секретарем в профсоюзе общества «Осоавиахим», взяла две путевки на дачу с детсадом — для меня и племянницы Ланки. Этот детсад мы не посещали, и мама с трудом уговорила руководство взять на дачу и Светланку.
Итак, мы едем на дачу! Ура!
Мама и тетя Женя готовят нас к «летнему дачному сезону»: по списку собирают по две смены одежки — на любую погоду. Вся одежда метится вышивкой (имя и фамилия) цветными нитками — такое правило. Все собирается в чемоданы, нас купают «на дорожку», локоны стригут «под ноль»! Все готово.
Перед отъездом в течение нескольких дней мама беспрерывно давала мне наставления: «Вика, ты старшая, присматривай за Ланой: чтобы не плакала, хорошо мыла руки, все доедала, — заботься о ней».
Отправляют нас очень далеко от Харькова — в одно из сел Лебединского района.
Мы едем трамваем на центральный железнодорожный вокзал «Южный». На вокзале шум, суета, паровозные гудки, свистки, лязг вагонов на рельсах. Наш паровоз пыхтит, из трубы валит дым, и пахнет он по-особенному — не так, как дым из печки. Мне запорошило глаз и больно, но мама быстро вытащила эту дымную соринку платочком.
К вагону подходят еще мамы с малышами. К другим вагонам подходят школьники — они едут в пионерлагерь.
Паровоз дает гудок. Ух, громко — ушам больно! Воспитательницы быстренько погрузили всех нас в вагон. Уезжали мы поздним вечером, и в вагоне было почти темно. В ту пору вагоны освещались над внутренними дверями фонарями со свечой. Плакали ли мы — не помню. Пожалуй, из-за необычности события нам было не до слез — наоборот, интересно; мы не были дикарками.
Как ехали и доехали — не помню. Помнится изба под соломенной крышей — бревенчатые стены и дощатый потолок, белые некрашеные деревянные полы, подслеповатые оконца с решетчатыми рамами в четыре небольших стеклышка. В комнате тесно расставлены маленькие деревянные раскладушки. Подушки вкусно пахнут, но твердые — они набиты сеном. Я, горожанка, первый раз сплю на такой подушке…
В памяти остались воспоминания о первых дачных ночах. За окном темным-темно. На столике горит небольшая керосиновая лампа. Временами кто-то из малышей начинает плакать, звать маму: «Домой хочу!» Воспитательницы добросовестно дежурят по очереди, всю ночь не спят: кто-то запросится на горшок, кто-то вот-вот свалится с раскладушки.
Я не сплю: мне тоскливо, я хочу домой, но плакать не имею права — я ведь «старшая». Если я разревусь, за мной следом разревется Ланка. Не плачу. А если плачу — то тихонечко, когда Светланка уже уснет. Но вот и я засыпаю на мокрой от слез, вкусно пахнущей сеном подушке…
А утром нас встречает солнышко и птичий гомон — и мы шумим не меньше, как птицы.
Кругом много зелени: трава, кусты, деревья; мелькают бабочки, стрекозы. И нам все интересно: бродим среди сосенок, которые и росточком не выше нас, тут же заросли папоротника, у которого на изнанке листика забавные рыжие бульбочки. Мы на время забываем о доме. Нам хорошо: мы бегаем в трусиках, на головах — панамки.
Рядом с детсадом располагался пионерлагерь. Иногда на прогулки в ближний лес или на луг какой-нибудь отряд брал — почему-то именно нас двоих — меня и Лану.
Нас звали не по именам, а «Бобчинский-Добчинский». Мне помнятся веселые лица и смех ребят, когда мы рассказывали что-то нашим покровителям.
