Когда мама приходит с работы, она готовит еду. Мы едим, а потом идем в библиотеку или в гости к тете Клаве, на Пушкинскую. Когда возвращаемся, на улицах уже темно, мало народа, — страшно и грустно. Даже собак нет, вот только из-под каких-нибудь ворот выскочит кошка нам наперерез. Мама шикнет на нее, а кошка задерет хвост кверху, зашипит и еще быстрее припустит.
Уличные фонари на столбах светят еле-еле. Они такие одинокие… Стоит столб у края тротуара — длинный, темный, холодный; скучно, наверно, ему. А фонарь какой смешной: лампа под шляпой — железной тарелкой; чуть ветер подует — тарелка звякает, болтается и звякает — грустно так…
Пройдем мы мимо такого столба — и за нами тень побежит: сначала маленькая, коротенькая, а потом длинная-предлинная, пока не пропадет совсем в темноте. А если повстречается еще такой столб, то тени начинают играть друг с другом — и не поймешь тогда, где чья тень.
На хмурых, полутемных улицах мне сразу очень хочется спать: улицы неуютные, ветер холодный, хотя и лето, мама тянет и тянет меня за руку. Я спотыкаюсь, а мама сердится. А я хочу, чтобы она меня пожалела и обняла, как тетя Клава.
Однажды мы убежали с мамой от мужчины, который всю дорогу шел за нами. Мы побежали — и он бежит. Мама взяла меня на руки, а я тяжелая — она опять опустила меня на тротуар. От бега у меня закололо в боку. Я плачу, а мама уговаривает, чтобы я терпела. Мы очень испугались. Мама нарочно пробежала мимо нашего дома — мы забежали в подъезд соседнего. В этом доме жила мамина знакомая, у которой была особая машина — делающая пике и мережку. Еще эта мастерица делала украшения для женской одежды — гофре, плиссе, «вафли». Мама иногда шила платья знакомым женщинам, а эта мастерица делала для них украшения на своей машине.
Мама так испугалась навязчивого мужчины, что позвонила в дверь своей знакомой. Было уже очень поздно. Нам открыли двери и, испуганных, сразу же втянули в квартиру. Мама, запыхавшись, волнуясь, сбивчиво рассказала о преследовавшем нас мужчине. Нас усадили за стол и дали чаю. Муж хозяйки вышел на улицу — посмотреть. Вернулся он сразу же, сказал, что там тихо и пусто. Нас не сразу отпустили домой. Поругали за столь позднее хождение по гостям. Мама попросила у хозяев прощения за беспокойство, но они не сердились: «Полно, Лидочка, что это вы, и хорошо, что к нам позвонили. Мы вас проводим до дома, даже во двор зайдем с вами — мало ли что во дворе может случиться?» И они проводили нас до самой квартиры.
В ту пору в городе было уже много нищих и всяких опасных людей — бывало, что и стреляли. Были такие ночи, что среди тишины вдруг — крики, стрельба, и снова тихо. Это был конец лета — начало осени 1931 года.
Теперь рано наступал вечер. На подоконнике холодно сидеть, а в комнате грустно. Я сяду на диванчик — и рассматриваю узоры, вырезанные на столике. Мне нравится стол этот, и диванчик, и кресла. Спинки у них не простые, а все в резных узорах. Мама говорила, что это мастер-столяр так красиво вырезал узоры по дереву специальным инструментом. Я вожу по узорам пальцем. Мама рассказывала, что эта мебель была приданым ее бабушки — моей прабабушки.
…Летом я смотрела, как починяет старые стулья и табуреты в своем сарае наш сосед Маньшин. Он меня не прогонял, а мальчишек почему-то прогонял. У него в сарае стоит столярный верстак. Но на стульях, которые он починял, я не видела такой красивой резьбы, как на нашей мебели. А теперь я только и сижу дома да любуюсь красивыми спинками и ножками дивана и кресел и очень красивым столиком. У тети Жени, маминой сестры, нет такой мебели. Они — сестры — почему-то то разговаривают, то сердятся и дуются друг на дружку, как девчонки у нас во дворе. У тети Жени только одна комната, очень-очень темная, и у них почти все время горит свет.
Когда-то наши комнаты, комнаты соседей Маньшиных и комната тети Жени были одной квартирой, принадлежавшей моему деду Акиму. Это он, как говорила мама, арендовал весь первый этаж хозяйственного дома у владелицы Анны Ивановны Дракиной. Перед революцией Анна Ивановна уже обеднела и сдала деду в аренду всю квартиру хозяйского привратника с отдельным ходом на улицу. Но в революцию деда «уплотнили» и отобрали две комнаты с парадной дверью на улицу Кузнечную, куда вселился Маньшин со своей семьей — женой, сыном и дочерью. Рабочий — и все! Где он работал, когда он все время был дома? Хромой. Ходили слухи, что он по пьянке попал под поезд, но легко отделался — повредил только палец на ноге; да еще говорили, что он — секретный сотрудник ГПУ. Об этом я узнала, когда стала постарше.
А пока я еще мала и дома одна. Мне грустно без папы. Мама все молчит. Когда хочет меня приласкать — я отворачиваюсь: почему-то не хочу. Часто плачу. А мама сердится: «Перестань реветь, рева». Почему она на меня часто сердится?
